Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Закрытие раздела "Электронный архив журнала" с 1 июля 2017 г.
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 

 Самое интересное 
Самые яркие статьи за все годы существования журнала. Пока выложены только статьи 2007-2010 годов, но мы работаем над продолжением этого.
Трение пространства

Андрей Трейвиш

Россия начиналась с городов

Как утверждал замечательный российский географ Н.Н. Баранский, города и дорожная сеть есть каркас, который формирует территорию, придает ей определенную конфигурацию. Россия началась с городов, что отражает ее полумифическое варяжское имя «Гардар» или «Гардарика» — страна городов на пути «в греки». 

С. М. Соловьев считал город первым пребыванием славянских поселенцев, откуда они наполняли окрестную страну. По В.О. Ключевскому, уже в IX веке ее составляли городовые торговые округа. Занимаясь войной и торговлей, князья еще 200 — 300 лет не имели деревень и пашен; мещанские законы Русской Правды почти не касались села. Крупные по тому времени центры Руси, резко возвышаясь над ее землями, заселенными в пять — десять раз слабее западноевропейских, дали имена княжествам, губерниям и потом субъектам РФ (кроме автономий и нескольких регионов).

На современных российских банкнотах, как заметил географ В.Л. Каганский, изображены чаще всего именно города. В масштабе России это точки; к ним и сводится ее образ страны-созвездия. Или (мой вариант того же образа, не лучший и не худший) — страны-архипелага немногих, редких центров в океане периферии.

Но долгое время назвать ее городской было бы, — писал Ключевский, — слишком неточно, как по отношению количества городов к пространству, так и по характеру городов, из которых многие только носили это имя, имея вид и значение большого села. Среднее расстояние между ними в обжитой зоне Европейской России к XX веку достигало 60 — 85 километров, на Урале — 150, в Сибири — 500. За Уралом оно теперь вдвое меньше, но к западу от него сократилось лишь до 45 — 75 км. Между тем центр Европы лет 500 покрывает сеть городов, отстоящих на 8 — 20 километров. Там крестьянин за день пешком успевал на рынок и обратно, а тут и на лошади в один конец  ехали целый день. Это затрудняло обмен между городом и селом, развивая у деревни привычку к универсализму и самообеспечению.

Даже после учреждения сотен новых городов при Екатерине II прирост их жителей до 1861 года уступал сельскому. Индустрия занимала больше селян, чем горожан (особенно мелкая — даже вчетверо больше). Из 700 «истинных» торгово-промышленных городов в европейской части нынешней РФ лишь 45 процентов имело статус города, а до сотни статусных — были слабы экономически. С учетом полусел доля горожан достигала 17 — 18 процентов, чуть больше тогдашней среднемировой и в 2—3 раза меньше западной.

В XX веке, после полосы социально-политических потрясений, Россия пустилась догонять развитые страны и настигла их по доле статусного городского населения около 1980 года, чуть раньше Латинской Америки. В 1970 году американец Ч. Харрис смело назвал СССР землей больших городов: их стало больше, чем в самих США. К  2006 году в городах размером свыше 250 тысяч человек жили  38 процентов всех россиян, в 100—250-тысячных — еще 10 процентов.

И все же сказывается исчерпание людских ресурсов, питавших рост крупных городских узлов. В 1950 году Московская агломерация делила с Парижской 4—5-е места в мире, к 1990 году она уступила 15 гигантам, а после 2015 года, видимо, уйдет из списка первых 30. Население России убывает быстрее, чем в Европе, за счет низкой рождаемости и особенно высокой смертности, вопреки притоку мигрантов из СНГ, Китая и т.д. По своей поздней, но быстрой урбанизации Россия примыкает к среднеразвитым странам, а демографически она ближе к Западу.

Назвать страну городской в западном смысле было бы по-прежнему неточно. Индустриализация с ее аппетитом на рабочую силу создала много новых номинальных городов и заставила расти старые во всех районах страны. Около 630 из  1095 российских городов возникло после 1917 года, каждый третий — после 1945 года. Как юные акселераты, они часто росли быстрее, чем успевали созреть, имея облик «промышленных деревень». Впрочем, дело еще в традиционной городской среде, застройке, пейзаже. Отсюда вопрос одной француженки, сошедшей с автобуса в центре старинного города на Золотом кольце: «И где же город?». То был просто перекресток дорог в окружении обычных изб; лишь силуэты монастырей на дальних холмах говорили об исторической роли места. Россиянин же, попав в крошечное французское (или немецкое, итальянское) поселение с плотной каменной застройкой, замком, оживленным мини-центром, примет его за город и удивится, узнав, что эта коммуна сельская.

Условные и реальные города и горожане

Из  104  миллионов формальных горожан России, населявших (на 1.01.2006) 2454  пункта, около четверти составили жители поселков городского типа и малых городов, к которым у нас обычно относят те, чья людность не выше 50 тысяч человек. Именно такие поселения чаще всего близки к сельским по  своему облику и стилю жизни.

Чем они меньше, беднее и чем больше детей в семье, тем выше роль домашнего агросектора в самоснабжении. Садовые и огородные участки имеют по статистике половина городских семей, а со всеми иными категориями второго загородного жилья и участков — дач, наследных и покупных владений — не менее двух третей. Статистика занятости числит в сельском хозяйстве России менее 7 миллионов человек (10 процентов). Однако тех, кого фактически кормит земля, раза в два больше. Не крупные коллективные хозяйства, в руках которых 82 процента сельскохозяйственных земель, и не фермеры, а просто население, сельское и городское, производит в России более половины продуктов питания. За годы кризиса его вклад удвоился, оно дает 9/10 картофеля, 3/4 овощей, более половины мяса и молока. Значит, в городской стране с большими «постколхозами» люди сами кормятся от земли, совмещая это занятие с любым иным. Это хозяйство не всегда подсобное, оно бывает товарным и прибыльным в деревне, где у людей все-таки больше земли и где им помогают «постколхозы». Реальная структура занятий расходится со статистически урбанистической структурой  населения.

Еще более важный факт: в сотне городов Европейской России две трети жилого фонда не имеет канализации, а в 200 с лишним городах ее лишена половина жилья. Это один из самых верных признаков жизни в «полугороде», ирреальной бытовой урбанизации. Даже в миллионных городах (без столиц) каждый десятый живет без нормального туалета и каждый пятый без горячего крана, если не устроил его сам. В целом каждый третий город страны — это скорее село, где преобладает частный сектор: одноэтажная Россия с огородом, скотом, птицей.

До 1960 года в Российской Федерации оставалось всего два города-миллионера. Теперь они выделяются еще резче, чем в СССР: там разрыв между ними и прочими центрами сглаживали Киев и Ташкент. Кроме того, за XX век усилился контраст между первым городом, ныне Москвой, и вторым, Санкт-Петербургом, с его, как принято говорить, «областной судьбой». Благодаря возврату столичного статуса и узловому положению в сети коммуникаций, включая авиасообщения, но вопреки сравнительной глубинности положения Москва перехватывала у града Петрова даже роль окна в Европу. Зато в России выровнялся ряд 15 —20 центров, следующих за лидерами и в известном смысле разобравших между собой столичный потенциал Санкт-Петербурга-Ленинграда.

В целом концентрация экономической деятельности в России выше концентрации населения. Все вместе сорок самых крупных городских агломераций уже в 90-е годы концентрировали около 60 процентов населения страны, 69 — 72 процента ее промышленной продукции и оборота и 78 —79 процентов спроса на предметы потребления за вычетом самых насущных. По объему последнего Московская агломерация в семь раз опережала Петербургскую, не говоря об остальных.

После дефолта 1998 года сдвиг на восток индустрии, все более ориентированной на добычу топлива и сырья, приостановился, но вообще с тех пор изменилось немногое. Экспортное производство, сместившись в срединную зону страны, вытянутую по оси Таймыр — Ямал — Урал — Волга, скрепляет западную часть России с восточной. Но  структурный контраст между нею и очагами постиндустриализма, окаймляющими основной агропромышленный массив России, усилился. Даже самые крупные центры регионов, лежащих между Волгой и Байкалом, индустриальнее столичных и приграничных городов-ворот.

Общее состояние города, как и прежде, зависит у нас от его места в официальной административной иерархии: чем оно выше, тем город обычно активнее и благополучнее, невзирая на рост или убыль его населения. Куда хуже малым, захолустным, зависимым по муниципально-бюджетному подчинению и экономическим заложникам отраслей-жертв структурного кризиса. В целом одни центры модернизировались, упорно двигаясь к постиндустриальной структуре экономики и занятий, другие оставались промышленными, а третьи нищали, опускаясь вглубь времен, во власть кормилицы-земли. И не впервые в истории России.

Асимметрия российского пространства

Тут есть своя логика — та же, по которой обществу нельзя без элиты: без развитых центров не будет развитой периферии. Но у нас это правило дает сбои: до дальней периферии волны модернизаций могут не дойти, увязнуть на проселках. Вот откуда старое, идущее от П.Я. Чаадаева суждение о том, что Россия — царство пространства, а не времени, где много географии, но мало истории. Реформаторам России порой удавалось обмануть время, пустить его вскачь хотя бы в главных центрах. Труднее обмануть пространство с его размерами, традицией и инерцией, не утонуть в этом океане суши. И хотя нельзя не видеть сдвигов пространственной структуры России за век урбанизации и больших скачков, многие свойства этой структуры очень устойчивы.

При всех сдвигах остается правило: чем крупнее города, тем они в целом западнее, ближе к историческому ядру страны. Это делает их сеть более плотной и компактной. Асимметрия обитаемого пространства — не редкость. Но у нас, в отличие от США, Канады, Бразилии и «тонзурной» Австралии, ее дополняет не окраинность, а, наоборот, глубинность главных центров и особенно их удаленность от побережий. Россия, в отличие от США и Канады, не создала мощного городского полюса на Тихом океане. Волны освоения туда зачастую не доходили, гасли в Сибири. До середины XX века рост многих приграничных центров сдерживали сознательно, из соображений безопасности. В итоге среднее расстояние 20 городов-лидеров РФ с учетом их размеров до ближайших морей достигает 730 километров — больше, чем в СССР, не говоря о Российской империи. На Американском континенте и в Евросоюзе оно в 3 — 6 раз меньше. По этому признаку Россия — страна скорее азиатская: степень глубинности ее центров с учетом размеров самой территории почти как у Индии и Китая.

Трение пространства — общая проблема стран-гигантов — обостряется периодически. В 1830—1840-х годах и Пушкин, и «безумный» Чаадаев, и даже царь Николай I считали расстояния проклятием России. Почему именно тогда? Да потому, что раньше, если не наши дистанции, то скорости движения (особенно зимой, по твердому санному пути) были те же, что «у них». А в ХIX веке страна отстала с устройством железных дорог, сжавших пространство в Европе. Национальный комплекс неполноценности возникал от неприятного сравнения. К XX веку этот разрыв сократили, началась эпоха русского «рельсового империализма». Теперь у России снова комплекс, и снова не так из-за самих расстояний, как из-за способов и цен их преодоления. Мы застряли в эпохе небыстрых и технически не лучших поездов.

Этот самый массовый транспорт сократил перевозки грузов за 90-е годы в 6 раз, а пассажиров — вдвое. Студент МГУ Д. Малиновский по отношению тарифов на поездки поездом между Москвой, Новосибирском, Владивостоком и центрами прочих субъектов РФ к душевому доходу их жителей в 1985 и 2001 годах (билеты потом еще не раз дорожали) выяснил, что для «богатых» москвичей страна стала ближе, а большинству провинциалов проезд в Москву стоил, по их доходам, в 1,5 — 3,5 раза дороже, чем раньше. Жителю Забайкалья и юга Дальнего Востока, чтобы навестить родню на западе России и вернуться назад, нужно было скопить два месячных дохода. Лишь для Санкт-Петербурга, Самарской области и нефтяного Приобья столица стала экономически ближе, чем в советское время.

Скоростное движение пока введено на направлениях Москва — Санкт-Петербург и Москва — центры смежных областей (экспресс-электрички). За два часа не всегда доедешь и до границы Московской области; за три — можно покрыть 200 километров до Рязани, Калуги, Твери, Владимира и лишь по Октябрьской дороге — около 300 км (Бологое). А из Парижа поезда TGV часа за три добегут в Марсель и Бордо, Лондон и Амстердам, Кельн и Франкфурт, а это 500 — 800 километров. В пятый в стране по размерам и ближайший к Москве город-миллионер Нижний Новгород (450 километров) поезд обычно идет 6 — 7 часов: ни за день обернуться, ни толком выспаться.

С консерватизмом пространства надо считаться

Что же изменилось, если изменилось, в самых главных геоурбанистических параметрах страны за истекший век? В.П. Семенов-Тян-Шанский сто лет назад предложил схему «сгущений городской жизни» Европейской России под влиянием природных и других условий. Такие сгущения он отметил в сердце Русской равнины (Москва — Нижний Новгород) и по окраинам: на переходах к Европе, к Сибири и на Балтийском и Черноморском флангах. Устойчивость этой схемы проверялась по статистике населения. И в конце XX века она оказалась практически той же самой, что в его начале. Инерция (преемственность) развития после всех сдвигов — смены столицы, распада страны — просто поразительна. Ее еще больше подчеркнуло сходство геополитической и геоэкономической ситуации, опять повысившей роль окон в мир. Только к ним, кроме Балтийского и Черноморского, и даже в первую очередь, относится теперь центральное — столичное окно.

Вывод звучит, быть может, тривиально, но все так же убедительно: с пространством России нужно считаться. Сколько над ним экспериментировали, а оно часто оказывалось сильнее экспериментаторов, даже когда у них были большие материальные средства и железная воля преобразователей-реформаторов. Порой им удавалось обмануть, обогнать, пришпорить время, пустить его вскачь хотя бы в отдельных центрах и ареалах, но все равно реформы то и дело вязли на просторах страны.

Главным средством организации нашего пространства все-таки служили и служат его городские центры. Их сети, системы от него неотделимы, они стали его ключевой частью и, можно сказать, его «делают», обладая в то же время собственными строением, логикой и инерцией. Лидеры (верхушка, элита) этих сетей проявляют склонность к сотрудничеству с равными себе. Если равных партнеров мало, а страна не изолирована, они подключаются к внешней, глобальной сети, забывая братьев меньших.

Современным антиглобалистам и националистам эти центры-иностранцы кажутся чуждыми и неправедными, каким эллинизированный Иерусалим некогда казался Христу, а европеизированный Санкт-Петербург — Достоевскому. Однако «прививками извне» такой центр страхуется от синхронных со своей страной спадов, обеспечивая запас движения, постоянной инновативности и сохраняя тем самым ростки подъема для всей страны. Без них организм был бы более однородным и монолитным, но при этом и более примитивным, менее гибким и жизнестойким.

ЗС 05/2007

Номера журнала

 

Читать номера on-line

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source