Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Закрытие раздела "Электронный архив журнала" с 1 июля 2017 г.
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 
 Самое интересное 
Самые яркие статьи за все годы существования журнала. Пока выложены только статьи 2007-2010 годов, но мы работаем над продолжением этого.
Трава сквозь асфальт

Ирина Минаева

Именно так, по представлению доктора философских наук Натальи Козловой, выживали советские люди, приспосабливаясь к трагическим обстоятельствам 20–30-х годов прошлого века. Ее взгляд на это «сопротивление слабых» – явно сочувствующий, хотя достаточно трезвый. К сочувствию взывали материалы, которые лежат в основе ее исследования и ее последней книги «Советские люди. Сцены из истории»: дневники и воспоминания людей с характерной для тех лет биографией, хранящиеся в «Народном архиве». Часть из них передали в архив сами авторы «для потомков», чтобы не исчезнуть из истории без всякого следа; часть передали наследники; некоторые документы были найдены на помойке.

 

«Заявление

Настоящим прошу заведующего секции подростков послать меня на работу так как я приехал из города Архангельска и не имея ни родных изнакомых помистился у матери которая поступила в качестве домашней работницы и ниимея ничего на существование приходится проживать на мизерную зарплату матери тоест 12 рубл. И влача полуголодное существование даба не попасть на улицу без призорным прошу войти в мое положение и дат мне работы где бы я мог заработат хот не много на существование вчем прошу в моей прозьбе не отказат»

Обязательное условие для ускоренного преображения

Черновик этого заявления на биржу труда случайно сохранился в папках Степана Филипповича Подлубного среди выписок из первого тома «Капитала». О раскулаченном и сосланном отце, разумеется, ни слова; о том, как бежали из родной деревни (а не из города Архангельска) – тоже. Дата в заявлении не проставлена, но оно не могло быть написано раньше 1930 года, когда Степан с матерью поселился в Москве.

А вот дневниковая запись того же человека от 24 октября 1933 года:

«Сегодня втроем культурно и хорошо провели вечер в театре. Замечательно приятное ощущение души. Это напоминает что-то грандиозно взрослое в то же время новое. Это уже незначит сходить в кинишко за рубль.

А именно в театр солидно культурно в то же время за 5 руб. И это имеет огромное моральное ощущение, за сколько сходить».

И еще так (в конце 1935 года): «Только всего навсего какой нибудь месяц я стал понимать музыку, для меня уже не пустой звук когда читаю, что такой-нибудь «светский» человек наслаждается оперой, и что он предпочитает оперу драме и т.д. Это безусловно фактор духовного роста. Надо отдать должное радио которое безусловно много способствовало в моем развитии музыкального понятия. Только сейчас закончил читать «Собор Парижской богоматери»».

Элиза Дулитл на российский манер? Отмыть, накормить, малость грамоте подучить – и пожалуйста, за три года если уж и не светский денди, то по крайней мере человек с определенными культурными запросами…

Элиза Дулитл согласилась учить «правильный» английский и осваивать хорошие манеры, потому что хотела устроиться на работу в цветочный магазин. У Степана Филипповича мотив к преображению был куда мощнее: он хотел выжить. Раствориться в непривычном городском множестве людей, став таким же, как они (точнее: какими они все казались 16-летнему мальчику Степе) – и благодаря этому не попасть в тюрьму, в ссылку, в лагерь как сын кулака, то есть заведомый враг народа.

«Неужели я буду отличаться от других? От этого вопроса у меня волосы становятся дыбом и тело передергивается мелкой дрожью… Как жить? Как вести себя? Как Я выглядю? Почему об этом нигде не прочитаешь?»

На глазах этого мальчишки разрушили его жизнь, жизнь семьи. Хозяйство растащили соседи, отца неизвестно почему и за что окрестили кулаком и увезли в ссылку. Тысячи таких мальчишек отправились вслед за отцами в ссылку – ссылали обычно целыми семьями (не всегда, но обычно). Людей часто выгружали из теплушек посреди чистого поля и отправляли пешком за много километров на болото или в лесную чащу нового места жительства (так осваивались новые земли). По дороге никто их не кормил; обессиленные, сначала они бросали вещи, потом порою бросали грудных детей, которых все равно нечем было кормить. Потом они прибывали куда-то, где в лесу или на топи им до холодов предстояло построить себе хоть какое-то жилье.

Даже не зная определенно, что впереди, родные не ждали ничего хорошего и, естественно, стремились вытолкнуть из этой судьбы хотя бы детей и подростков. Вытолкнуть в город, где была другая жизнь и где можно было затеряться среди множества людей.

Профессор Хиггинс не особенно рассчитывал на усердие Элизы ради того, чтобы он выиграл пари у профессора Пикеринга (цветочный магазин его не интересовал, а потому не казался ему достаточным мотивом и для юной уличной продавщицы цветов). Поэтому он действовал старым как мир методом кнута и пряника: усердие вознаграждалось шоколадной конфетой, до которых девушка была большой охотницей. Роль кнута играли крик, угроза устроить дополнительное мытье в ванной и запереть в комнате. Страха за свою жизнь у Элизы не было; время от времени она даже вспоминала о правах человека – особенно когда у нее пытались отнять старую грязную одежду, чтобы сменить ее на новую. Девушка не ожидала от окружающих ничего хорошего; но о плохом ее представления были достаточно ограничены, особенно по сравнению с подростком Степаном и прочими героями книги Козловой.

У тех, кроме опыта раскулачивания, был еще и всеобщий опыт голода. Именно голода, по собственному признанию, больше всего боялся Степан, ожидая очередной проверки паспортного режима, во время которой легче всего оказаться разоблаченным. Собственно, он и так голодал все три года своего преображения: «За три года жизни в Москве я не помню когда бы я был по горло сыт. Всегда я ходил не доедавши. В первом году жизни ел лишбы не сдохнуть с голоду. Бывало найдеш на улице корку мерзлого хлеба сдуешь с него снег и грязь, с'ешь, а потом и думаеш, а что если от грязи живот заболит. Во втором году приходилось жить полуголодными и рваными. В третьем голодными на 1/3 и более или менее оделись. Сейчас сыт правда не сытной пищей но сыт и хоть и не шикарно но я доволен».

Но примерно так же могла время от времени голодать и Элиза Дулитл – когда ее цветочная коммерция на улицах Лондона не ладилась, бабушка уже умерла, а отец пьянствовал и философствовал в компании друзей. Нет, не этого голода боялся Степан (как и многие его соотечественники). Его кошмаром был совсем недавний голод, десятками тысяч россиян так и не пережитый: они пухли и умирали под стук колес поездов, уносивших на Запад зерно в обмен на технику для индустриализации всей страны.

Страх гнал вперед, к учебе и карьере, и Василия Ивановича Васильева, «военного сироту» (отец погиб на Первой мировой), окончившего 5 классов деревенской школы, за редкую по тем временам грамотность определенного в писари, а потом выдвинутого в члены бюро райкома комсомола. Он не был из семьи раскулаченных и своей принадлежностью к меленькому местному начальству казался огражденным от смертельных рисков. И тем не менее… Старший товарищ, секретарь укома партии, в лютый мороз послал его ловить по окрестным деревням самогонщиков, а на робкое возражение, что ехать не в чем, нет ни валенок, ни тулупа, пригрозил: не поедешь – самого отправлю в «артдом» (арестанский дом). Угрозу шестнадцатилетний парнишка воспринял очень серьезно, как вполне реальную – но не менее реальной была и возможность замерзнуть. Раздобыв веревочку, парнишка один ее конец вручил мужику, правившему лошадью, а сам, держась за другой конец, бегал за санями по всему району, только тем и спасся. Надо полагать, кое-кого в «артдом» отправил. И понял: чтобы больше не попадать в подобные ситуации, надо учиться дальше и попасть на теплое рабочее место. Еще много лет, задумавшись, он автоматически выводил на полях конспектов и книг одно и то же слово: «артдом».

«Складывается впечатление, что каждый из моих героев пережил травму, сопровождаемую ощущением близости смерти, по меньшей мере ощущением смертельной опасности… Ряд ситуаций… объединяет одно: все они – незаживающие раны, травмирующие воспоминания».

Психологи говорят, есть две основных стратегии выживания: приспосабливаться к обстоятельствам, которые тебе даны и которые, как ты считаешь, ты изменить не можешь, – и пытаться изменить эти обстоятельства. Но грань между этими стратегиями порой провести трудно.

Н. Козлова постоянно в статьях и в книгах, и в этой книге особенно, говорила о «сопротивлении слабых», о траве, которую не погубит никакой ветер, потому что она гнется, сливается с землей – и тем спасается.

Однако, чтобы затеряться среди горожан, деревенскому пареньку надо превратиться в горожанина. Изменить привычки тела, одежду, язык. Если это превращение есть сопротивление слабых, сопротивление травы ветру – то я не знаю, что есть сила.

Преображение

Все начинается с привычек тела. Современному человеку, выросшему во всех уравнявшей цивилизации, в телевизионную эпоху и время всеобщего среднего образования, потомственному горожанину, пусть лишь в третьем поколении, это вряд ли понятно. Сегодня ребенок будто рождается с навыками чистить зубы, каждый день менять нательное белье, пользоваться ножом и вилкой, есть аккуратно, стелить постель. Во времена освоения города удравшими из деревни все было иначе. Крестьяне не были нечистоплотными или невоспитанными – у них были другие представления о чистоплотности и воспитанности.

Привычки тела, как и мелкие привычки повседневности, не осознаются в своей среде, но бросаются в глаза в среде иной, где другие привычки. И герои книги Н. Козловой с этого начинают новую жизнь: они внимательно изучают, как одеваются и ведут себя люди вокруг них, и старательно подражают им во всем. Они много пишут об одежде окружающих, мечтают о «настоящем» костюме, как у такого-то, наконец, отказывая себе во всем (в основном, как водится у бедных из бедных стран, – в еде), покупают его и абсолютно счастливы в этот момент. Мне кажется, мелкие привычки тела намного важнее одежды и их труднее освоить: не зря цепкий взгляд писателя и художника не раз отмечал, с какой элегантностью может носить лохмотья аристократ и как лучшие одежды не в состоянии скрыть происхождения нувориша из бандитов.

А важнее всего язык. Крестьянский сын в новой реальности оказывается практически безъязыким. Он не знает имен окружающих предметов и явлений и, тем более, идеологических штампов. Удиравший от своего прошлого, он избегал даже самые простые вещи называть по-своему, по-деревенски, в страхе быть разоблаченным (один из героев Н. Козловой, посланный от завода на уборку урожая, боялся показать свою осведомленность о том, как урожай следует убирать).

На долю почти всех персонажей Н. Козловой выпала героическая история овладения родным языком как иностранным, которая подлежит исполнению в эпическом жанре. Новый язык был представлен им в основном в двух видах: канцелярит бесчисленных анкет и заявлений в инстанции с просьбами о вспоможении, принятии в… или доносами – и пафосный, напыщенный канцелярит газетных статей. Можно было, конечно, предпочесть и тому, и другому великую русскую литературу – но это предприятие требовало от озабоченного самосохранением человека слишком много времени и слишком больших усилий, то есть определенно было неэффективным.

Собственно говоря, не только убежавшие из деревни и пытавшиеся спрятаться в городе крестьянские дети, но и весь многомиллионный народ (в основном вчера еще крестьянский, но не только: были еще и вчерашние приказчики, обыватели, нормальные городские люди, не обремененные излишними познаниями и знакомством с классической литературой) срочно осваивал новую лексику, взятую из тех же источников. Эта новая лексика означала для них не выживание, но возможность как-то пристроиться к новой жизни: получить право претендовать на хотя бы маленькие пайки и льготы, возможность сводить счеты с соседями, получить комнату побольше и так далее.

Евангелие от ВКП(б)

Чтобы тебя здесь, в городе, признали своим, совсем не обязательно ходить в оперу и читать «Собор Парижской богоматери». Обязательно читать другое. «С сентября 1920 года, – пишет Василий Иванович Васильев, – как поступил на работу писарем в Ломищевский волисполком, я всю жизнь читаю газету «Правда» и считал, что «Правда» печатает только правду. Мне как пропагандисту с давних пор, горько и больно, что много лет, как стало теперь известно, «Правда» печатала и неправду, которую я с ее страниц распространял среди народа».

Высшим пилотажем, конечно, был «Капитал» Маркса: толстая книга внушала уважение сама по себе, а тут еще преподаватели всяческих идеологических курсов и школ проникновенно сообщали своему студенту, пришедшему за советом, как преодолеть «трудности с политэкономией», что «Капитал» – это музыка, если читать его в оригинале».

С музыкой у большинства новых горожан было плоховато. «Сколько себя помню, «Капитал» я не читал ни тогда, ни после – признается Василий Иванович. – В памяти у меня сохранилась лишь двадцать четвертая глава – первоначальное накопление. Я после Тубсовпартшколы не однажды перечитывал эту главу «Капитала» и не по какой-нибудь необходимости, или по условиям работы или исполняемой должности, а исключительно из любви к поэзии»

«Капитал» как поэзия и как музыка не случайны: новые символы не обязательно понимать, их обязательно любить. Об эмоциональном восприятии непонятных, но часто встречающихся слов ученые знают давно; эмоциональную окраску этих слов для читателя, очевидно, впитанную из контекста, они даже научились измерять. Известную шкалу Осгуда применяли и в исследовании, в котором содержание газетных статей смогли передать только 3 из 10 постоянных читателей. Еще меньше этих самых читателей, как выяснилось, понимали значение распространенных слов из особо любимых ими статей на международные темы. Комментируя эти слова при помощи шкалы Осгуда, они очень бойко рапортовали: «Либерал – что-то слащавое, противное, скользкое что-то»; «Реванш – что-то быстрое, круглое, вроде колеса, хорошее что-то». Контекст не только впитывался на уровне подсознания, но там и оставался, формируя эмоциональное восприятие любого текста (которое у многих неискушенных – или плохо обученных – читателей явно преобладает).

Почитать не любя – цинично и при невозможности занять позицию «выше» или «со стороны» вредно для внутреннего равновесия и самоуважения. Приспособление слабых в том и состоит, чтобы искренне полюбить то, с чем не можешь справиться.

Кроме газеты «Правда», были в 20-е – начале 30-х еще и многочисленные брошюры с изложением основных идеологем, потом появилась Главная Книга: «Краткий курс».

«Этот текст изучали не только профессиональные историки, но и «вся страна»… Текст воплощал концепцию истории как эсхатологию, телеологию и теорию линейного прогресса, – пишет Н. Козлова. – Для многих «Краткий курс» был знаком перехода от времени-круга традиционного общества к времени-стреле модерна, жизнь «конфигурировалась» согласно новым нормам временной организации. Слово «эсхатология» здесь не случайно. История ВКП(б) вещает о конце, правда, старого мира, о завершении предыстории. Люди поколения Василия Ивановича интригу «Краткого курса» воспринимали остро и свежо, ощущая соответствие между книгой и миром… Текст был суров, не терпел разночтений».

Все это вместе: и Священное Писание в виде «Краткого курса», и каждодневные порции статей в «Правде», и радиоразъяснения, и выступления старших товарищей на собраниях – составляло один громадный текст, в котором было все: картина мира, история его становления, истолкование событий как бывших, так и происходящих на глазах, и даже будущих, критерии, по которым следовало оценивать всех и все, и сами оценки.

Двойная бухгалтерия искренних и убежденных большевиков.
Вариант первый: двойственность.

Недавно на канале 24.doc был представлен номинированный на премию «Оскар» многосерийный фильм «Шоа» (по-еврейски – катастрофа): интервью, взятые у доживших до наших дней свидетелей и вынужденных участников Холокоста. Особое впечатление производили невинные глаза свидетелей – крестьян, живших рядом с Треблинкой и Освенцимом, чиновника железной дороги, составлявшего график движения 13–14 поездов в день, направлявшихся в Треблинку с людьми и возвращавшихся порожняком, клерков, заполнявших всяческие бумаги в канцелярии концлагерей.

В нашей стране никто не брал интервью у бывших чекистов, входивших в знаменитые тройки, заменившие суд, у палачей, приводивших в исполнение их приговоры, у охранников и лагерных начальников, выжимавших из заключенных все силы, волю, чувство собственного достоинства перед тем, как, использовав их на стройках коммунизма, окончательно превратить в лагерную пыль. У нас нет возможности заглянуть в их невинные глаза через объектив кинокамеры. А было бы интересно: у героев такой гипотетической ленты даже нет повода скрывать или оправдывать свою биографию – ни официально, ни даже по мнению большинства они ни перед кем и ни в чем не виноваты. Время было такое. Начальство велело. Короче, они выполняли свой долг, как они и все окружающие тогда его понимали.

Был краткий миг растерянности после доклада Хрущева на ХХ съезде партии, доклада половинчатого и осторожного, но прозвучавшего громоподобно. Именно в этот миг успели покончить с собой несколько КГБшников, один-два писателя и сколько-то – но немного – записных доносчиков. Через полвека замечательная организация, не расформированная, не преобразованная, всего лишь поменявшая название, практически заняла ведущие посты в государстве.

Нам остается только гадать, когда, в какой точке перестало работать их нравственное чувство, которое, конечно, может спасовать у любого под страхом смерти, но могло бы помешать многим вполне добровольным поступкам.

Дневники и воспоминания героев книги Н. Козловой помогают увидеть, как это происходило в каждом конкретном случае.

Степан Филиппович Подлубный, любитель бостоновых костюмов, драмы и оперы, постоянно ждал разоблачения. Сын сосланного кулака, он не отказался от отца, ездил навещать, видел, как разоблачали и ссылали людей вокруг него. Он им сочувствовал – но он же, чтобы хоть как-то себя обезопасить, на них и доносил.

С таким же успехом он мог донести на себя самого – и понимал это. Не раз ловил себя на «нехороших» мыслях: «Взгляды молодежи… можно разделить на две разные группы. Одна группа, которая в большом почете у существующего строя это казенные попугаи, зачастую непонимающие вообще ничего или в большинстве случаев просто делающие то, что им диктуют и никогда неимеющие собственного мнения. Эти люди мелко плавают в науке, и один на другого похож; как бараны в стаде. Есть другая категория людей, более менее ябы назвал либеральная в том отношении, что находится, стоит и развивалась по другому пути может быть воспитания ну люди нешаблонных взглядов, передовые… Очень заметно, что категория этих людей глубже, развитее, способнее, чем первая. Они делают все молча. На все смотрят критически сказав слово не оглядываются… В смысле знаний чувствуется что они знают не вообще как первая категория, а глубины. Это глубокие люди… Они на жизнь смотрят ясными не мутными глазами нестесняются говорить правды в глаза Часто они числятся в списках не наших людей как их называют».

Но по-настоящему Степан-доносчик трогает меня, когда (пронесло!) он сострадает другим, менее удачливым: «По нашему дому отняли 40 карточек. А факт, что у кого отняли карточки значит из Москвы фить к бабушке. Отбирают у бывших лишенцев, колхозников убежавших из колхозов. Целые сем`и остались без куска хлеба. Ругань мущины плач ребенка завывание жены. И слезы и невинные слезы сколько прольется вас. Около трехсот тысяч по одному октябрьскому р-ну отобрали карточек. Нежалка лешенцев, спекулянтов, пьяниц, воров но зачто должен страдать честный гражданин живущий мало в Москве. И жалко детей ониже не винные».

И сам считает свои мысли о людях, которые глубже, но не наши, и свое сострадание неправильным: «Это старая болячка моего происхождения и воспитания дает себя знать». Но он же записывает о себе другое: «Я не могу выступать открыто, резко, со свободными мыслями, приходится говорить только то, что говорят все. Приходится идти по наклонной плоскости по линии наименьшего сопротивления… Создается характер подхалима, тайной собаки».

Гамлет в интерьере сталинского периода.

Двойная бухгалтерия.
Вариант второй: ничего не вижу,
ничего не слышу…

Другой персонаж книги, Иван Иванович Белоносов, из деревни воспарил в идеологические выси, откуда, судя по всему, вообще не было видно, что происходит вокруг. Он тоже родился в деревне и тоже постарался как можно скорее оттуда перебраться в город. Своеобразное (но очень у нас распространенное) устройство зрительного аппарата позволило ему стать не просто «инструментом советской власти», но поэтом советских профсоюзов.

Он оставил исключительно объемистые воспоминания и четко указал, зачем их пишет: «В записках показать жизнь человека, жизненный путь которого мог пойти в двух направлениях, или по пути крестьянина – мелкого собственника или по пути развития нового человека с коммунистическими моралистическими мировоззрениями – или иного государственного деятеля». Государственного деятеля высокого ранга из Ивана Ивановича не вышло. Но, кажется, все органы восприятия действительности как сформировались у него в процессе изучения «Краткого курса», такими и остались на всю жизнь. Многие эпизоды своей биографии он выполняет в стиле не то очерка из многотиражки, не то мексиканского телесериала (и то, и другое повествование явно тяготеет к агиографическому канону на советский манер). Вот, например, напутствие умирающего отца: «Позовите мне сына!» – напрягая последние силы, крикнул отец. – «Сын мой!... Меня скоро не будет в живых, ты останешься без отца. Некому будет поправлять тебя и твои жизненные ошибки… Я не смог дать тебе достаточного образования, я не смог довести до конца твое воспитание… Учись у народа и не отрывайся от него…».

Видимо, склонный и в жизни к таким одновременно мелодраматическим, партийным и патриотическим эффектам, перед отправкой на фронт он посылает телеграмму вождям: «Москва Кремль тов. Сталину тов. Молотову. Готов стать на защиту родины. Считаю себя мобилизованным. Уверен в победе». Маленькая деталь: телеграмма отправлена после того, как Иван Иванович получил повестку о призыве на военную службу – то есть если бы он оказался не готов «встать на защиту», его бы поставили к стенке как дезертира.

Под звуки музыки он развивал теорию советских профсоюзов: «Скрипичный концерт Арама Хачатуряна закончился уже давно, а я все пишу и пишу. Пока не закончил мысль о функции профсоюзов, все писал и писал… Наступило такое ощущение удовлетворения, как будто я совершил великий подвиг». Уже в конце семидесятых попытался возродить любимый жанр его молодости – «Письмо вождю». Он обращается к престарелому Л.И. Брежневу: «Убедительная просьба, Леонид Ильич, еще раз внести ясность в вопросы основных функций профсоюзов».

Иван Иванович накопил и бережно сохранил кучу всяческих справок и писем «в инстанции» – то о неработающей в коммунальной квартире уборной, то о том, что в музее Бахрушина «Шаляпин показан как самородок талант, что его открыл меценат Мамонтов. Это безусловно противоречит марксистской истории тов. Сталина, Кирова, Жданова…». Однажды он сломал правую руку, но продолжал писать левой о патриотическом воспитании трудящихся, о соревновании и о том, что именно массы делают историю.

«Специфика повествований Ивана Ивановича в том и состоит, – пишет Н. Козлова, – что явных следов боли в них нет: сплошная анестезия. Можно высказать гипотезу, что мы имеем дело с новым типом отношения к боли, новым способом вытеснять память о ней. Складывается даже впечатление, что в пространстве, которое воспроизводится по тексту Ивана Ивановича, боль – иллюзия». Только однажды, в 1981 году, оказавшись в больнице, семидесятитрехлетний человек вдруг признается, что он одинок: «Нет у меня друзей, ни родных, ни знакомых. Один как перст». После этого он прожил еще почти 20 лет.

Двойная бухгалтерия. Вариант третий: практичность любви –
и никаких сомнений

Записи в тринадцати дневниковых тетрадках профсоюзного и партийного деятеля Николая Андреевича Рибковского начинаются в 1941 году и заканчиваются в 1944 году. Секретарь райкома партии в Выборге, Николай Андреевич отступал вместе с нашими войсками до Ленинграда, там попал в блокаду; его жизнь в блокадном Ленинграде и составляет основное содержание дневника.

Жена и дети эвакуированы, сам он до конца 1941 года живет на карточку иждивенца, которой хватало от силы на одну декаду месяца. К декабрю перестает узнавать свое тело: «Даже сомнение взяло: «Мое ли это тело или мне его кто подменил?» Ноги и кисти рук точно у ребенка, который еще растет, вытягивается, тоненькие, живот провалился. Ребра чуть не наружу вылезли».

Но он еще способен сострадать. Его соседи тоже бедствуют. «Говорят, начали есть кошек», – пишет Николай Андреевич. На улице женщина тянула санки и прямо на них упала; он помог тащить дальше.

Как раз когда он был уже на краю и сам себя не узнавал, в декабре 1941 года его взяли на работу в Смольный. В том же декабре он записывает: «С питанием теперь особой нужды не чувствую. Утром завтрак – макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед – первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вечером для тех, кто работает, бесплатно бутерброд с сыром, белая булочка и пара стаканов сладкого чая. Не плохо. Талоны вырезают только на хлеб и мясо. Остальное без талонов; можно будет выкупить в магазинах крупу, масло и другое что полагается и подкармливаться малость дома…»

Это начало; главные чудеса впереди. В марте 1942 года он попадает в стационар горкома партии. «Нет уже никакой речи о «равенстве в страдании» (А. Платонов)» – замечает Н. Козлова:

«По-моему это просто напросто семидневный дом отдыха и помещается он в одном из закрытых павильонов ныне закрытого дома отдыха партийного актива… Местность здесь замечательная. Двух этажные с мизонином дачные домики окружены ровными, высоко вытянувшимися к небу соснами и лапчатыми елками. Отойдеш несколько шагов в сторону и домик теряется в лесной гуще. Огромная территория дома отдыха обнесена высоким забором… И вот с мороза, несколько усталый, с хмельком в голове от лесного аромата вваливаешься в дом с теплыми, уютными комнатами, погружаешься в мягкое кресло, блаженно вытягиваешь ноги… Питание здесь словно в мирное время в хорошем доме отдыха: разнообразное, вкусное… Каждый день мясное – баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста грамм белого и столько же черного хлеба на день, тридцать грамм сливочного масла и ко всему этому по 50 грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину… Война почти не чувствуется…

Да. Такой отдых, в условиях фронта, длительной блокады города, возможен лишь у большевиков, лишь при Советской власти…»

Из дневника исчезли, растворились где-то соседи, хотя жил Николай Андреевич в той же квартире. Он вообще начинает по-иному смотреть на окружающих, которые превратились в «население», отождествляет себя с иной группой. «Очень много горкомовцев болеет. Отчего бы?... Если в городе, среди населения, много желудочных заболеваний можно объяснить истощением и тем, что водой пользуются прямо из Невы, подчас употребляют не прокипяченную как следует быть из-за недостатка топлива, в уборную ходят прямо в квартирах потом где попало выливают и руки перед едой не моют. Некоторые моются редко, чумазыми, с наростами грязи на руках ходят… Встретиш такого человека, а встречаются такие часто, не приятно делается. Ни водопровод, ни канализация не работают вот уже три месяца…

А у нас в Смольном отчего? Питание, можно сказать, удовлетворительное. Канализация и водопровод работают. Кипяченая вода не выводится. В самом Смольном чисто тепло, светло…»

Пока вроде бы зрение не отказывает, хотя видна резкая смена оптики: жизнь «населения» рассматривается как бы издалека. Но связь с реальностью блокады быстро слабеет: «Большая и сложная задача сформировать из подростка волевого гражданина, подлинного советского патриота» – это о детях 14–16 лет, которые работают по 10–11 часов в сутки, и днем, и ночью.

Где привилегии – там и обязанности, которые Николай Андреевич берет на себя с большим удовольствием: «Непосредственная работа с массами, что может быть интереснее, живее и захватывающе». Когда жил на иждивенческую карточку, сам ощущал себя частью массы, хотя недавно был секретарем райкома; теперь он с ней – работает.

Н. Козловой, всегда преисполненной сочувствием к своим персонажам, в данном случае, кажется, приходится туго. Тогда она начинает сочувствовать «по науке» – доказывая, что человек таким получился не по собственной воле, а под властью обстоятельств.

Впрочем, наш герой не производит впечатления не то что злодея, но и просто злого человека. Он, пожалуй, – человек смиренный: не роптал ни на начальство, ни на судьбу, когда сменил партийный статус на статус иждивенца, терпел со всеми блокадные лишения, сочувствовал соседям. Человек искренний, всерьез принимающий правила игры за правила жизни и язык официальный за единственно возможный. И единственно возможный, правильный характер распределения благ и власти: никто не заставлял его подробно записывать рацион партийцев в городе, где люди ели кошек.

Иван Иванович писал о своей готовности защищать родину в Кремль, вождям – это понятно. Николай Андреевич пишет жене и сыну из осажденного города: «С нами Сталин. До свидания. Целую крепко» – это не ради возможных дивидендов, их заведомо не будет. Он действительно благодарен Сталину и партии за валенки, восхищается народными пословицами и поговорками в устах вождя: «Будет и на нашей улице праздник», как справедливо сказано в приказе т. Сталина». В высшей степени удовлетворен его объяснениями: «И каждый раз я затаив дыхание вслушивался в каждое слово. Как просто, понятно, кратко и ясно т. Сталин ответил на волнующий вопрос: в чем причины временных неудач нашей армии».

Это перебор для идеологически и практически выгодного подхалимажа, поскольку говорится не публично. Это настоящая любовь – слепая и не рассуждающая. Она не только способствует выживанию, она внутренне комфортна, обеспечивает гармонию и уверенность в правильном устройстве мира.

Крестьяне, удравшие от раскулачивания, коллективизации, голода и нового крепостного права, стали, как мы видим, не только горожанами, но и настоящими советскими людьми, опорой режима. «Между нашим героем и партией можно поставить знак равенства, – пишет Н. Козлова о Николае Андреевиче Рибковском; но в значительной степени это относится и ко всем остальным персонажам книги. – И партия, и советское общество не могли бы существовать, если бы такие, как наш герой, не воспроизводили их своей жизнью. Роль таких людей в изобретении советского общества незаменима».

ЗС 10/2012

Номера журнала

 

Читать номера on-line

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source