Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Закрытие раздела "Электронный архив журнала" с 1 июля 2017 г.
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 
 Самое интересное 
Самые яркие статьи за все годы существования журнала. Пока выложены только статьи 2007-2010 годов, но мы работаем над продолжением этого.
Наука странствий: корни и перспективы

Владимир Каганский

«Нет науки о путешествиях, – заметил в свое время И.А. Гончаров, – авторитеты, начиная с Аристотеля до Ломоносова включительно, молчат…». С тех пор, как фрегат «Паллада» с писателем на борту вернулся из странствия, прошло уже более полутора веков – но авторитеты, вы не поверите, молчат и по сей день. Науки о путешествиях – целостной, связной системы представлений – по-прежнему нет. Что же, о путешествии как особом явлении с его собственными возможностями и смыслами ученым до сих пор нечего сказать?

Есть что. И разработка такой науки идет уже не первый год.

Она еще не получила даже названия. Тем не менее наш сегодняшний собеседник – который, кстати, и сам обладает многодесятилетним, разнообразным опытом путешествий – занимается не просто теоретическим осмыслением этого опыта. Он обсуждает свой предмет с профессионалами разных специальностей, а четырнадцать лет назад, в 2000-м, стал одним из организаторов первой в мире специализированной конференции «Мир путешествий. Мастерство путешествий» в Знаменке близ Петергофа. Наконец, он читает разработанный им самим – тоже впервые – курс «Теория и техника познавательных путешествий», который сопровождается семинарами (2012–2013 гг., Русский фонд содействию образованию и науке, Москва). О том, для чего нужна наука о путешествиях, почему ее до сих пор нет и что нужно для ее возникновения, наш корреспондент говорит с географом, методологом и путешественником, кандидатом географических наук, ведущим научным сотрудником Института географии РАН Владимиром Каганским.

 

– Какова сейчас, Владимир Леопольдович, культурная ситуация вокруг предмета ваших исследований? Вправду ли налицо бум интереса к путешествиям, о котором постоянно приходится слышать?

– Я склонен понимать путешествие довольно узко – чуть дальше скажу, как именно, – но могу утверждать, что, по крайней мере, в античности – и это можно фиксировать по текстам – путешествия в современном их значении уже были. Именно в том смысле, который вкладываю в них я. Путешествовали Геродот и Страбон; у римлян были воспитательные путешествия: молодых людей отправляли в Грецию – подобно тому, как молодых англичан в XVIII веке отправляли в Швейцарию. Так и наших великих князей возили по России, чтобы те составили себе представление об отечестве.

По-моему, путешествия разделяют общую ситуацию в культурологии: культура была всегда, но осознали это явление очень поздно – первым его наличие осознал вроде бы Вильгельм Гумбольдт, – кстати, брат выдающегося путешественника Александра Гумбольдта. Культурология возникает фактически на наших глазах, и что только не называют этим словом! Так и здесь: «путешествиями» именуют едва ли не все, что угодно.

В каком смысле сейчас можно говорить о «буме» путешествий? Прежде всего: очень много народу перемещается. По крайней мере, сотни миллионов людей считают, что они путешествуют. В истории человечества еще не было такого количества невынужденных перемещений (большие вынужденные перемещения – были: во времена Великого переселения народов, работорговли и так далее). В моду входят разного рода дорожные записки. Возникает интерес к паломничеству – его изучают целые школы, существует уже немалая литература на эту тему.

Стоит вспомнить большую традицию, теперь почти исчезнувшую, советского самодеятельного походного туризма. С его помощью люди сами для себя заново открывали пространство, ландшафт, подлинную страну. Так был культурно переоткрыт, например, русский Север. За этим последовали путеводители. Была так называемая «желтая серия», по цвету обложки, карманных путеводителей, написанных искусствоведами – как сейчас сказали бы, культурологами. Там почти нет природного ландшафта, но культурный ландшафт зафиксирован неплохо.

В советское время для подлинной, нестатусной элиты путешествия были средством приобщения к полноценной среде. Понятно, что спальные районы больших городов – среда неполноценная. Что оставалось в условиях закрытых границ? – природный ландшафт и остатки культурного ландшафта. Золотое кольцо, Каргополь, Вязьма, Саяны, Байкал… Хорошие путешествия совмещали то и другое.

Интерес к самостоятельному передвижению жив и сейчас, но принимает технологически новые формы. Например, возникло движение автостопщиков, которые прошли все материки. Для них принципиально, что путешествовать надо по возможности бесплатно. Они тоже делали интересные вещи. Сами они, кажется, никогда ничего не читали, но тем не менее, независимо от ученых, обнаружили многие особенности российского пространства. Например, то, что доминирующее направление у нас – центр-периферия, а в другом направлении двигаться сложно. И если тебе нужно попасть, скажем, из Твери в Смоленск, который не так уж далеко, – то либо ты минуешь Москву, но зато тратишь много времени и сил и проходишь много отрезков пути, – либо просто добираешься через Москву двумя поездами. Прямого пути нет, хотя еще в XIX веке он был. Автостопщики стихийно открыли те особенности нашего пространства, что изучает теоретическая география.

Интерес же к путешествиям обозначился прежде всего, как ни странно, в России. Первые посвященные им конференции прошли именно у нас. Первую – публичную, многодневную – провели мы с С.В. Чебановым в 2000 году. За ней последовала конференция «Культурное пространство путешествий».

А потом посыпались круглые столы и конференции, последняя была в Русской Антропологической Школе РГГУ; но она называлась «Власть маршрута», тогда как путешествие – власть НАД маршрутом. На конференции «Поэтический фактор в культуре. Синкретические тенденции и инновации» (17–18 апреля 2013 г.) была секция «Геопоэтика и смыслы путешествий».

На конференциях, в обсуждениях, в статьях выяснилось: если мы будем рассматривать как «путешествие» все, что называется этим словом в массовой культуре, мы не построим представления о нем – понятие получится настолько обширное, что, по сути, пустое и ненужное. Немногочисленные реальные путешественники, кстати, тоже не могут смириться с тем, что они и те, кто ездит на стандартные экскурсии, на заграничные пляжи или на сексуальные туры в Таиланд, называются одним словом, и их деятельность рассматривается как одинаковая.

В то же время мы осознаем, что, когда, скажем, путешествовали Геродот или Пржевальский, – это было нечто совсем другое. И в русской науке XIX века, благодаря трудам Географического общества, путешествия имели не только поддержку, но и высокий культурный статус.

– И все-таки – откуда это культурное возбуждение вокруг путешествий, со всеми его преувеличениями, смешениями, снижениями и неточностями?

– Видимо, это происходит в общем русле смены культурных эпох, наступления эпохи постмодерна и характерного для нее пространственного поворота в социогуманитарных науках.

Для постренессансной культуры пространство существовало в ситуациях двух типов: либо в физико-математических науках – как пространство вырожденное, тощее, формальное, – либо в политике. Постренессансная культура – это культура времени. Отсюда – характерный для ее мышления эволюционизм, генетизм, историзм, которые к XIX веку стали господствующей парадигмой.

Открытие пространства – это преодоление однобокости исторического, временнoго подхода. Социогуманитарные науки на Западе с некоторых пор стали хорошо финансироваться, и исследователи получили возможность искать новые направления, новые ниши. Но и на Западе нет пока такой традиции изучения путешествий, какая есть у паломничества – разве что в литературоведении. Путешествию в этом смысле не повезло. Тут есть и чисто филологическое объяснение. В основных европейских языках эквивалент слова «путешествие» не несет такой сверхценностной нагрузки, как в русском, где «путь» и «шествие» – две базовые категории национальной культуры. Ну что такое «travel» по сравнению с «путем»? Эта исходная смысловая база может не осознаваться, но она, конечно, ощущается.

У интереса к путешествиям есть и еще одна фундаментальная причина. В условиях, когда визуальностью можно сколько угодно манипулировать – я имею в виду даже не разные процедуры с фотоснимком‚ но просто установку на видение чего-то одного и невидение чего-то другого, – с тех пор, как статистика становится предметом разного рода социальных игр во всех странах, когда существует одновременно несколько оценок одного и того же явления, получается, что только путешественник может увидеть что-то на самом деле. Я не боюсь старомодных слов «на самом деле», хотя разные путешественники будут видеть, конечно, разное. Но многие вещи невозможно постичь, не увидев своими глазами.

Например, в нашем пространстве есть закрытые зоны. Представить себе, что такое Арзамас-16, до путешествия туда я не мог, – это превосходило мою теоретическую и идеологическую, даже эсхатологическую фантазию. Я еще мог ожидать, что увижу людей, согласных с ограничением свободы ради реализации творческого импульса или высокого статуса. Но что я увижу людей, которые любят несвободу – именно как таковую, как ограничения, – любят жить за колючей проволокой и быть отгороженными от всего остального, то есть фундаментальную инверсию человеческого бытия – на это фантазии у меня уже не хватило. Я не мог себе представить, пока не увидел, как население Прибайкалья, которому досталось чудо природы, – со смаком, с наслаждением уничтожает этот ландшафт. И дело здесь не в целлюлозно-бумажном комбинате и не в фирмах, которые наживаются на строительстве баз отдыха, – а в десятках тысяч обычных людей, которые просто приезжают на берега Байкала и мусорят и гадят. Местные экологи об этом стыдливо умалчивают, – они больше про целлюлозно-бумажный комбинат, про то, что государство не проводит экологической политики… А прямо сказать, что мы, жители Иркутской области, занимаемся экоцидом, – у них язык не поворачивается.

– И все же: что такое путешествие?

– Мне кажется, его суть в том, что человек движется сразу в нескольких пространствах: в реальном – скажем, в пространстве земной поверхности; в личностном и в когнитивном. Перемещается он ради постижения разнообразия. Центр понятия «путешествие» – там, где узловые моменты этих трех перемещений совпадают. Когда человек сталкивается с ярким ландшафтом – ярким хотя бы в научном отношении (таков, например, Арзамас-16, где туристу делать нечего). Когда это сопровождается трансформацией его личности, когда возникают новые знания – хотя бы в виде образов, гипотез, метафор, озарений. Такие путешествия могут быть и большими, и маленькими. Кроме того, для путешествия требуется крупная личность.

В отличие от туризма, путешествие возможно на любой местности. Туристу нужны места яркие, причем часто культурно выделенные, престижные. А путешествие выделенного ландшафта не требует. Оно возможно везде, даже в среде, которая кажется однообразной: однообразие и разнообразие – это еще и функция оптики, тонкости различений. Путешествия позволяют продуктивно осваивать любую территорию. В курсе, который я сейчас читаю, на семинаре по разбору конкретных путешествий одна дама рассказала, как она сумела превратить дорогу от дома до остановки общественного транспорта в большой цикл путешествий – три километра от Матвеевского до Можайского шоссе. Она все время варьировала маршруты; в этих хорошо, казалось бы, известных местах ее ждали открытия – например, она первая обнаружила в реке Сетунь бобровую плотину, у нее были соответствующие переживания, и представление о месте, в котором она живет, от этого очень обогащалось.

Если доминанта туризма – удовольствие, пусть даже опасное, то в путешествии главное – чувство полноценной жизни и освоения нового ландшафта. Туристу нужны места, где ландшафт приятен, а путешественник озабочен тем, чтобы ландшафт был понятен.

Путешествовать можно и в социальном пространстве, перемещаясь между социальными группами. Междисциплинарные исследования – бум которых относится к нашему времени – тоже перемещение: в содержательном, смысловом и персональном пространстве науки. Мне, к счастью, довелось путешествовать и в междисциплинарном пространстве. На конференции в 2000 году географы – их было довольно много – все, кроме меня, заняли позицию «ландшафтного гетто»: путешествуем только в ландшафте, все остальное – метафора.

Я с ними не согласился. Тем более, что там был замечательный доклад нарколога о психоделических три-пах: по структуре они очень похожи на земное путешествие.

Даже виртуальные интернет-сообщества работают в очень высокоорганизованном и сложном пространстве. Структура его совершенно не изучена – еще менее, чем структура пространства физического. Но путешествовать можно и в нем! Только телесность при этом будет другая, а все остальные атрибуты путешествия там есть: постижения, личностные переживания, разнообразие… Перемещение по интернету тоже способно быть путешествием. Это совсем не изучено и даже не осознано, но тем не менее. Ведь мало кто лазает по интернету – насколько я знаю – исключительно в поиске однотипных или однообразных сайтов: здесь тоже ценится разнообразие. Природа человека ведь не может радикально измениться от того, путешествует он по ландшафту России или по ландшафту интернета. Да, путешествие в реальном пространстве – это использование всех органов чувств, звуков, запахов и так далее, телесных ощущений, чего в интернет-практиках пока нет, – но, может быть, со временем появятся имитаторы.

Путешествием может быть даже чтение: тексты – тоже живой объект. Можно путешествовать по личности – и по своей, и по чужой. Психоаналитик или психотерапевт не только путешествует по личности другого человека, но и оказывает на нее известное воздействие. Впрочем, всякий путешественник, взаимодействуя с пространством, воздействует на него, оставляет след.

В научной же географии к слову «путешествие» вообще относятся плохо, предпочитая говорить об «экспедиционном исследовании». Но это разные вещи. У путешествия, даже познавательного – открытое видение, открытая программа, открытые интерпретации. Экспедиция – это, грубо говоря, замена или даже вариант экспериментального метода: у вас есть список вопросов, есть разрешенные ответы, и с этим вы работаете. А в путешествии надо быть готовым к неожиданному. Например, к тому, что в районе Урала при объяснении дороги люди очень редко пользуются понятиями «левое» и «правое». Те, кому я об этом рассказываю, вначале не верят, но если попадают на Урал, немедленно убеждаются – так и есть. Такое можно узнать только на местности. Или как еще обнаружить закономерности ксенофобии, адресованной не неграм, не таджикам, а чужакам вообще? – и что при движении с севера на юг эта ксенофобия резко нарастает? Она была и в советское время, кстати. По степи неинтересно путешествовать не только потому, что она однообразна, но и потому, что население этих краев враждебно к чужакам.

Путешествуют отнюдь не только географы, но и, например, фольклористы – они без этого не могут. Когда начинает путешествовать социолог, – у него сразу возникает культурный шок: это, как правило, радикально меняют картину, которая успела сложиться. Мне вспоминается рассказ Алексея Левинсона о том, как в «Левада-Центре» решили изучить малые города. Зрелый человек, искушенный социолог, много читающий, с изумлением рассказывал, как он с коллегами приехал в малый город и обнаружил в нем культурные сообщества и вообще полноценную социальную жизнь. «Более полноценную, чем в Москве?» – удивились его собеседники. Левинсон отвечал: «Ну, наверно».

Путешествуют археологи. Хороший археолог обладает даром мысленной реконструкции исторического ландшафта, который он раскапывает. Л.С. Клейн говорил, что он иногда может такое делать. Но почему-то он об этом не написал, – видимо, решил, что это уже чересчур, сочтут за фантазии. А Г.С. Лебедев – замечательный питерский археолог, ныне покойный, – говорил, что в его профессии это необходимо: если ты не умеешь этого делать – ты не профессионал.

В этом смысле путешествуют представители практически всех профессий. Но, конечно, это путешествия профессионализированные, иногда – узко. Специалист по лишайникам может несколько часов ползти вдоль камня с лупой, изучая, как меняются лишайники – в течение дня он совершает путешествие по скале или даже по камню. Это – настоящее профессионализированное путешествие, все атрибуты здесь налицо. Я такое видел.

Путешествия по природному ландшафту с технической точки зрения описаны давно. Есть знаменитый «Справочник туриста и краеведа» Обручева-сына, где описано, какую выбирать палатку, как разбивать лагерь относительно ветров, лавин и так далее, как устроить походный туалет… Сейчас палатки другие, но задачи прежние. – Вопрос же в том, как сформировать установку на путешествие.

Путешествие – деятельность напряженная, внешне и внутренне опасная. Это – своего рода аскеза: потому что нужно отказываться от экзотики. С каким умонастроением в него отправляться? Как готовить личность к перемещению в пространстве, чтобы оно было продуктивно? В каком состоянии себя поддерживать? Как вести полевой дневник, чтобы он был достоверным документом? Установки типа «что вижу, о том пишу, чего не вижу – о том не пишу», как выразился кто-то из классиков – недостаточно. Если вы, скажем, не выспались ночью или получили из дома тяжелое известие – ваш взгляд не может не измениться. Это надо зафиксировать – хотя бы для того, чтобы это преодолеть и нормировать. Или, скажем, у вас возник походный, дорожный, но очень яркий роман – и ваш взгляд на ландшафт опять-таки не может не измениться.

Учение о путешествиях можно рассматривать и как филологическую задачу. Филология – исторически не что иное, как метод критики источников (скорее, в гегелевском смысле). Ее задача – понимать, что сообщают люди, перемещающиеся в пространстве, в какой степени этому можно доверять, как это интерпретировать.

Кроме того, сейчас, в условиях смены познавательной модели, точнее, плюрализма таких моделей (наука в эпоху постмодерна – это наука со множеством норм) возникает задача обучения путешествованию.

Конечно, это обучение происходит непосредственно в путешествии. Другого пути нет. Но все-таки и из уже накопленного опыта можно и нужно хотя бы что-то осознать, оценить и транслировать.

Реабилитация пространства часто поверхностна. Такова мода на визуальную социологию, визуальную антропологию: люди идут, снимают и потом комментируют снятое. Пока это носит – во всяком случае, в отечественных образцах – жалкий характер. Люди даже не знают, как проложить маршрут.

Учение о путешествии могло бы выполнять в таких случаях методологические функции: вопрос об адекватных и неадекватных маршрутах достаточно прояснен.

Типовая ошибка при построении маршрута – помещение в начало, вольно или невольно, яркого – личностно, эмоционально, содержательно – объекта. Начинать с такого объекта – значит сбить себе оптику: он уникализирует зрение, и все остальные различия оказываются в тени. Если такое случается, преодолеть это трудно.

Многие жаждут познать собственную страну – но не знают, как. Им кажется, что если посетить Камчатку, Байкал, Петербург, Золотое Кольцо, то получишь представление о стране. То есть, массовое познавательство сдвинуто в сторону уникальных, экзотических объектов. Да, без них не обойтись, но камню нужна оправа. Уникальный объект можно оценить только на фоне.

А обычный ландшафт, по которому трудно путешествовать даже технически, не привлекает ровным счетом никакого внимания. Кстати, Солженицын свой въезд в Россию построил именно как методически правильное путешествие: от малоизвестного – к более известному, от тусклого – к яркому, от фонового – к уникальному.

Без постижения обычного ландшафта не выяснить ландшафтной, культурной, социальной и прочей специфики нашей страны. А без выявления такой специфики, в частности, невозможно адекватное усвоение иного культурного и социального опыта.

Отсюда – и огромный поток работ, которые строятся на формально корректной методологии западного мейнстрима, не релевантной, однако, материалу России: там – другой культурный ландшафт. Все социогуманитарные науки этим переполнены. А сказать: «Бросьте все и отправляйтесь в путешествие» – нельзя: обучение путешествию, как деятельности, прямо скажем, элитарной, как всякая экспертиза (путешествие – это динамическая экспертиза) невозможно ни очень массово, ни очень быстро.

Но некоторые наработки в этой области – по крайней мере, как проложить сеть маршрутов – передать уже можно. То есть, у не возникшего пока направления уже есть определенный методологический потенциал. Будет ли он востребован, не знаю.

– На перекрестке каких наук должно возникнуть учение о путешествиях?

– Семиотика, герменевтика, методология, филология, культурология, теоретическая география, теоретическая биология, культурная или социальная антропология (по-старосоветски – этнография), фольклористика… Пока это – область их первоначального взаимодействия.

Если учение о путешествиях станет складываться как направление теоретического внимания, – это будет поразительное сочетание (сейчас оно кажется непривычным и нетипичным) интереса к природе человека, к специфике особых психологических состояний – и, одновременно, к конкретным картинам, привозимым из конкретных путешествий.

Пока сложно сказать, какой будет эта наука – самостоятельной, в ряду других гуманитарных наук, или методической, вспомогательной, вроде сфрагистики – учения о печатях. Вот ведь: о печатях – есть, а о путешествиях – нет! Скажем, дневник путешественника, дорожные записки – он вообще никем не изучен: ни в документалистике, ни в семиотике…

При этом на той же конференции в РАШ, если географы проявляли интерес к филологическим работам, то филологов не интересовало, что такое путешествие, – даже если речь идет о путешествии героя. Те, кто занимается паломничеством, не очень интересуются его географией. География как наука очередной раз оказывается в ситуации, когда она предлагает на интеллектуальный рынок товар с неизвестным брендом: он может оказаться невостребованным.

Ну, поживем – увидим. Не исключаю, что представители гуманитарных дисциплин, опираясь на семиотику или герменевтику, сами откроют все заново.

Увы, я не знаю ни одного человека, для которого путешествие было бы, теоретически, в центре внимания. Вот Борис Родоман построил оригинальное учение о туристическом путешествии. Для него путешествие, может быть, в центре жизни – но не в центре теоретического внимания. Или, скажем, Игорь Сид, поэт и путешественник, – для него путешествия важны, но тоже не в центре внимания. Я занимаюсь культурным ландшафтом, теоретической географией, – а путешествие не в центре внимания и для меня. Однако представить себе ландшафт или нашу с Родоманом теоретическую географию и теоретически и практически без путешествий нельзя! Современную Россию без путешествий ни понять, ни представить невозможно.

Может быть, оно способно стать центром профессионального интереса для литературоведов, которые занимаются травелогами? Как изучать повествование о перемещении в пространстве, не интересуясь структурой этого пространства?

Конкретных наработок много, но непонятно, как их соединить, а если понятно, как, – непонятно, кто это будет делать. Сами задачи сейчас в стадии постановки.

Это, как выразилась бы Р.М. Фрумкина, – сфера огромного когнитивного диссонанса: оказывается, в знакомой вроде бы практике мы не понимаем многого или почти всего. Прежде всего – почему путешествия так невероятно эффективны?

Именно поэтому учение о путешествиях обречено на возникновение.

Беседовала Ольга Балла

Печатается в сокращении. Полный вариант опубликован в Интернет-издании «Частный корреспондент».

ЗС 01/2014

Номера журнала

 

Читать номера on-line

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source