Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Закрытие раздела "Электронный архив журнала" с 1 июля 2017 г.
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 
Заповеди современной науки: взгляд историка

Геннадий Горелик

О важности десяти заповедей

На взгляд историка, выявить и осмыслить принципы, определяющие жизнь научного сообщества, – дело вполне своевременное. Во-первых, потому что сообщество это настолько выросло в численности, что уже может претендовать на статус если не народа, то народности, а у всякой народности устанавливаются некие общие морально-социальные нормы жизни. А во-вторых, поскольку, по мнению авторитетных экспертов, одна из самых точных наук – физика – переживает сейчас кризис. На мой взгляд, эти причины связаны между собой и воздействуют на нормы жизни науки.

В двух первых заповедях, указанных авторами комментируемой статьи, легко увидеть популярный лозунг: «не врать и не воровать». А, подумав, в них можно опознать почтенные заповеди, входящие в десять заповедей Моисея:  «Не кради» и «Не лжесвидетельствуй». Другие заповеди из этого древнего комплекта, при надлежащей интерпретации, тоже полезны для здоровья науки.

К примеру, заповеди «Не сотвори себе кумира» и «Почитай родителей своих» способствуют смелому, но ответственному, новаторству. Об этом слова Эйнштейна: «Прости меня, Ньютон; ты нашел единственный путь, возможный в твое время для человека высшей силы творческой мысли. Понятия, которые ты создал, до сих пор направляют наше мышление в физике, хотя мы теперь знаем, что, стремясь к более глубокому пониманию взаимосвязей, нам надо заменить эти понятия другими, отстоящими дальше от непосредственного опыта».

А что заповедь о субботе важна для науки, подчеркнул Резерфорд, обнаружив, что один из физиков в его лаборатории проводит около своей экспериментальной установки гораздо больше времени, чем другие. «Когда же вы думаете?» – удивленно спросил он рьяного сотрудника.

Суммируя, можно было бы сказать, что наука – это часть жизни, и к ней применимы все общие нравственные наработки человечества. Однако история современной науки показывает, что часть эта непростая, поскольку наука развивалась в очень сильной зависимости от культурных предрассудков. При всей важности указанных заповедей для здоровой жизни науки, наиболее плодотворный для нее религиозный предрассудок изложен в самых первых главах Библии. Там сказано, что Бог сотворил Вселенную ради человека, которого Он создал по своему собственному образцу как свое подобие – обладающим неотъемлемым правом на свободу и способным к творчеству, к изобретению того, чего никогда еще не было. И сказано, что у человека есть задача – научиться власт­вовать над миром, для чего, разумеется, надо познать, как этот мир устроен. И показано, что праматери всех людей до смерти хотелось все это узнать. А смертность человека требует, чтобы познание происходило коллективно и продолжалось многие поколения. Такой дружно-долгий процесс познания возможен лишь при доброжелательном отношении к ближнему.

Блажен научный работник, поверивший во все это, ибо тогда ему ясно как день, что мир познаваем, что человек свободен в своем познании, должен опираться на других и делиться с ними своими знаниями-пониманиями.

В XVI веке, когда еще не было журнала «Знание-сила», обо всем этом можно было узнать, лишь читая древнюю Библию. Что и делали основоположники новой науки – Коперник, Кеплер и Галилей. Книга произвела на них, подростков, столь сильное впечатление, что все они захотели стать клириками. Коперник стал, и наукой мог заниматься лишь в свободное от служения время. А богословской карьере Галилея и Кеплера воспрепятствовали власть имущие: Галилею не разрешил отец, Кеплеру – руководители университета, в котором он учился за казенный счет. Возблагодарим же за это Бога и уполномоченные Им власти, предложу я от имени истории науки, хоть и без ее поручения.

Презумпция неправоты

За прошедшие после жизни Галилея четыре века численность естествоиспытателей увеличилась во много тысяч раз, и познаваемость Вселенной теперь очевидна многим безо всякого религиозного обоснования, благодаря успехам познания и их широкой популяризации. В последней трети ХХ века, однако, безбожно безграничный оптимизм наткнулся на непонятное препятствие в фундаментальной физике, которая уже лет сорок топчется на одном месте. Этот кризис, на мой взгляд, имеет прямое отношение к очень важному принципу, который авторы назвали «презумпция виновности ученого» и который выходит за пределы библейских заповедей. Замечу лишь, что вся важность этого принципа обнаружилась лишь в Новое время, после того как родилась современная наука.

Литературно-юридические мотивы для названия, предложенного авторами, понять нетрудно, но все же точнее было бы сказать: «презумпция неправоты». Новатора не подозревают в преступлении – в нарушении каких-то моральных заповедей, но недоверчиво относятся к направлению его шагов в неведомое, ожидая убедительных эмпирических подтверждений и теоретических обоснований.

Авторы описали два типа нарушений этой презумпции. Первый – когда правота или неправота научного новатора провозглашается не как преобладающее мнение коллег новатора, а как решение административно-властной вертикали. Этот тип, не сглазить бы, канул в Лету. Не так давно даже вертикальный председатель Госдумы не смог заставить научное сообщество принять его госноваторский способ очистки воды. А два казуса, упомянутые авторами, «Обезьяний процесс» в США и «Лысенкование науки» в СССР, – несоизмеримы по ущербу. В первом случае школьного учителя обвинили в нарушении закона штата и приговорили к штрафу, но при апелляции приговор отменили. А во втором случае агроном-недоучка получил три сталинские премии за достижения в науке, разгромил по благословению Сталина советскую генетику, тогда одну из передовых в мире, а, главное, изуродовал жизни замечательных людей науки.

Вертикальная власть может уродовать жизнь науки даже без помощи персональных злодеев, самой системой управления. К примеру, Сталин к своему 60-летию, в 1939 году, учредил высшие госпремии (имени себя) за научные достижения, хотя в других высоконаучных странах такого рода наград не было. Академия наук, после обсуждений и голосования, представила список лучших работ по физике, но «корифей всех наук» самолично вычеркнул две первые работы. Спустя несколько лет из вычеркнутых областей науки выросли радиолокация и атомная бомба. Ядерные взрывы, закончившие Вторую мировую войну, круто изменили отношение вождя к науке, ставшей главным источником технической мощи. В стране, разоренной войной, деньги на науку стали давать слишком щедро, и это оказалось тоже не благотворно. Всякое растение нуждается в воде и свете, но если поливать и светить без меры, растению это не на пользу. В конце 1940-х годов, например, некоторые работы по ядерной физике, получившие сталинские премии, были опровергнуты. Не удивительно, ведь решения по госпремиям принимали госбюрократы, мало что понимающие в науке.

Такие бюрократы в нынешней России занимаются не премиями, а более серьезными делами. Ныне и в российской, и в мировой науке важнее стало совсем другое нарушение «презумпции неправоты» – гораздо более сложное, интересное, и, полагаю, важное для будущего науки. Речь идет о взаимодействии науки с «широкой общественностью» и, соответственно, с политиками, которые эту общественность окормляют. Авторы высказали несколько вполне резонных соображений, но, думаю, проблему не исчерпали.

Прежде всего, глядя с исторической колокольни, видишь, что однажды «обращение к широкой общественности, минуя профессиональных коллег», было оправданным и очень важным. Это случилось в самом начале современной науки, когда Галилей опубликовал свои «Диалоги…» на простом итальянском языке, а не на латыни, принятой тогда в ученом мире. И в этих книгах инсценировал, можно сказать, собственные диалоги – реальные и мысленные – с теми, кого тогда резонно было считать его коллегами – университетскими философами, то бишь любомудрами, или любителями мудрости. Тогдашняя философия включала в себя все виды мудрости, все науки.

Это исключение, как и полагается, подтверждает правило. Дело в том, что на самом деле Галилей был первым и вначале единственным современным физиком. У него еще не было коллег. А номинальные коллеги – университетские профессора – точно знали, что вся наука была давным-давно изложена великим Аристотелем и содержится в книгах. И поэтому отвергали то, что Галилей говорил о какой-то Книге природы, открыто лежащей перед всеми, желающими ее понять, делая эксперименты и самостоятельно размышляя над результатами наблюдений.

Вскоре после того, как Галилей изобрел современную физику, появились и его настоящие коллеги, прежде всего его ученики (самый известный – Торричелли). И в этом «Диалоги» Галилея сыграли важнейшую роль. А обращение к широкой общественности на долгое время перестало быть актуальным.

Ситуация изменилась в ХХ веке, когда наука стала главным источником новых технических и социальных изобретений и главным двигателем мировой истории. Так было не всегда. Почти два века современная наука практически ничего не давала технике, не считая общего вдохновения от успехов небесной механики. Первое техническое изобретение, подсказанное научными исследованиями, – громоотвод (точнее, молниеотвод) – было сделано в конце XVIII века, а первое глобальное научно-техническое изобретение – телеграф – в 1830-х годах. Общественность широко открыла глаза от удивления, и вскоре появились научно-популярные журналы, объяснявшие публике всё новые гитики, которым научилась наука. Прогрессивная публика громко аплодировала, реакционная потихоньку брюзжала, а наука занималась своими делами в своих башнях из слоновой кости, почти не завися от общественности.

По мере того, как высоконаучная техника становилась все более заметной в земной жизни, общественность и власти со все большим интересом стали смотреть на науку. Особенно резко этот интерес вырос, когда физики научились извлекать ядерную энергию в военных и мирных целях. В мире, разделенном железным занавесом, физика стала наукой стратегического значения. «Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне…», – смиренно подытожил поэт.

Стратегическое почтение к физике, как все на свете, имело свои плюсы и минусы. Советской физике оно помогло избежать «лысенкования». Почетное общественное положение, однако, притягивало не только тех, кого притягивала сама физика. Другие, кого особенно притягивал почет, в темное сталинское время пробивались, используя и секретные административно-партийные ресурсы. При этом изредка в науку проникали лже- и псевдо-ученые (см., например, «Как Клим Ворошилов не спас советскую физику» // «З–С» 1998, №1), а чаще просто иждивенцы, которых Ландау именовал «жрецами науки» за их тягу пожрать за чужой счет.

Новое взаимодействие науки и общественности, или 11-я заповедь

Совершенно новое взаимодействие науки и общественности началось примерно полвека назад, когда физика, благодаря ее стратегическому значению, стала Большой наукой. Большая наука требовала больших денег, ну а где большие деньги, там скрытное лоббирование и открытый пиар, что, напомню, в оригинале пишется PR = Public Relation, то есть связи с общественностью. Эти связи потребовали новых форм рассказов о науке.

Ранее научно-популярный жанр адресовался в основном тем, кто сам хотел узнать и понять, чем занимается наука, и готов был уделить этому существенное время и внимание. Когда же лоббист-пиарщик хватает за лацкан власть (и деньги) имущего, нужно очень кратко, но зажигательно объяснить, почему лоббируемый научный проект заслуживает поддержки. Такой пиарщик (которым может быть и человек науки) ради красного словца не пожалеет научную точность, чтобы выдать желаемое за действительное.

Приведу пример из близкой мне области – из фундаментальной физики. Там уже несколько десятилетий царит застой (о причинах которого см. далее «Кризис современной науки?»): идеи, которые лет 20–30–40 назад казались многообещающими, не привели к реальному продвижению вглубь устройства Вселенной. Однако в научно-популярной литературе на эти темы застоя вовсе нет. Статьи и книги, блистая метафорами и анекдотами, рассказывают о струнах и клавишах Мультивселенной, высказывая суждения о том, какое направление наиболее вероятно приведет к успеху, «по мнению экспертов».

Историк науки может лишь усмехнуться: да откуда популяризатор, даже если у него есть основания считаться одним из экспертов, знает, какая идея сработает?! Фундаментальная физика – непредсказуема, и в прошлом почти никому не удавалось угадать путь к успеху. Никому, кроме одного человека – того, кто увидел свою идею воплощенной в полноценную теорию, подтвержденную опытом. Этот человек, однако, слишком занят своими научными размышлениями, чтобы отвлекаться на пиар.

Яркий пример – идея Эйнштейна совместить теорию относительности и теорию тяготения Ньютона с помощью искривленного пространства-времени. Когда Эйнштейн впервые высказал свою идею, он был уже физиком мирового класса, автором нескольких работ нобелевского уровня. Но тогдашние выдающиеся теоретики не приняли его идею и разрабатывали свои, совсем другие. Когда же Эйнштейн прошел – за 8 лет! – весь путь от идеи до теории, уже не нужно было гадать, какой путь правилен.

Идея струн за сорок лет ­(пока?!) ни к чему не привела. Идея Мультивселенной, как сейчас уже вслух говорят сами физики, и не может привести ни к какой экспериментально проверяемой теории. Другая вселенная не может быть доступна для наблюдений, иначе она стала бы частью нашей Вселенной.

Отсюда ясна ответственная роль таких научно-популярных журналов, как «Знание – сила»: разъяснять общественности разницу между «шорохом великих истин», под аккомпанемент красочных метафор, и реальным положением дел науки в свете ее истории успехов и неудач.

Размышляя о взаимодействии науки с широкой общественностью, опираясь на презумпцию неправоты и народную мудрость, рискну предложить дополнительную 11-ю заповедь: Полизобретения широкой общественности не показывай!

Как показывает история, даже технические полуизобретения нередко остаются пустыми словами и картинками, как было с несчетными проектами вечного двигателя. Однако, чтобы выявить неосуществимость какого-то хитрого проекта, требуются изрядные научные знания, которых нет ни у широкой общественности, ни у власть имущих. А если говорить о перспективах какой-то совершенно новой научной идеи, соответствующих знаний нет еще ни у кого. Пользуясь именно этим, искусный лоббист-пиарщик может «толкать» подопечный проект, добиваясь его поддержки-финансирования-почета. Противостоять этому может лишь само научное сообщество, если в нем действуют «правильные» моральные заповеди.

Но какова природа и каково происхождение моральных постулатов? И что такое «правильно» в сфере морали?

Моральные постулаты-заповеди не могут быть научными, основанными на каких-то законах природы или на «чистом разуме». На это указал еще философ Д. Юм в XVIII веке. А яснее и изящней всего это обстоятельство выразил математик, физик и философ А. Пуанкаре, заметив, что научной основы для морали быть не может по причине чисто грамматической: научные утверждения всегда выражаются в изъявительном наклонении, моральные заповеди – в повелительном, а повелительное не может быть логическим следствием изъявительного. О том же самом говорил Эйнштейн, считавший, однако, несомненным влияние морали на развитие науки: «Наши моральные установки, наше чувство прекрасного и религиозные инстинкты помогают нашей мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям». Я бы только, точности и общности ради, сказал бы «помогают или мешают», в зависимости от того, каковы эти «моральные установки».

Отложим интереснейший вопрос, как моральные установки возникают, укореняются и распространяются. По мнению Эйнштейна, это – заслуга отдельных личностей, реформаторов-пророков. На религиозном языке их поворотные открытия-изобретения называются откровениями.

А на языке, доступном и верующим и неверующим, интересней всего обсудить конкретное влияние моральных постулатов на развитие науки, что мы, собственно, и делаем. Наиболее убедителен опыт истории точного естествознания. В гуманитарных сферах сравнение сильно зависит от моральных и социальных взглядов самого «сравнителя», а в научно-технической все осязаемо ясно. Опыт физматнаук позволяет даже предложить если не научную, то историко-научную основу для морали. Для этого, правда, надо принять в качестве моральной аксиомы, что успешность науки и техники – это, в целом, хорошо. Судя по тому, как средняя продолжительность жизни в данной стране связана с ее уровнем развития науки и техники, и по тому, что люди любой культуры пользуются такими достижениями науки и техники, как телефон и телевизор, указанную аксиому принял бы общечеловеческий референдум.

Если так, то история науки последних четырех-пяти веков недвусмысленно отвечает на знаменитый вопрос Нидэма, почему современная физика и все точное естествознание, возникнув в Европе, благодаря прежде всего Галилею, развивалась и в дальнейшем почти исключительно в Евроцивилизации. Значит, моральные установки Галилея и его последователей, почерпнутые из их социального окружения, начиная с семьи, очень благоприятствовали развитию современной науки. Связь гуманитарных взглядов с научной плодотворностью происходит, с одной стороны, в глубинах мышления человека, а с другой, под давлением или подталкиванием жизненного уклада общества.

Когда говорят, например, об исторических бедах науки в СССР – о разгроме генетики, о запрете космологии, о «борьбе с физическим идеализмом», принято считать причиной установившийся в стране политический режим. Но то, что такой режим мог установиться, связано с преобладающими в стране моральными установками.

Новую моральную установку не введешь законом. Моральный кодекс строителя коммунизма, принятый на съезде руководящей и направляющей Партии и висевший на стене в каждом советском заведении, не оставил следов в сознании россиян.

Чтобы показать, как трудно изобрести новую моральную заповедь, разоблачу изобретенную пару абзацев назад «11-ю заповедь». Она сводится к тем двум, которые обсуждались в самом начале, – «не врать и не воровать». Человек, убеждающий ненаучную общественность в ценности некой новаторской затеи и умалчивающий, что у этого новаторства нет реальных научных оснований, признанных коллегами, врет. И делает он это для того, чтобы привлечь к своей затее поддержку общества, а, значит, отвлечь поддержку (всегда ограниченную) от других проектов, то есть фактически украсть ее у других.

Исходя из вышеизложенного, можно предположить, что нынешние кризисные явления в Большой науке связаны с каким-то изменением – размыванием – гуманитарных установок в жизни нынешнего общества в научно развитых странах. Тем более важно внимательно вглядываться в эту связь.

 

Купить на ЛитРес

ЗС 05/2017

Номера журнала

 

Читать номера on-line

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source