Научно-популярный журнал, издается с 1926 года

Ему не хочется покоя…

Ему не хочется покоя…

 

Имя академика Лео Антоновича Бокерии хорошо известно. Но когда начинаешь рассказывать об этом человеке, постоянно напрашивается эпитет «первый». Действительно, целый ряд операций и методов, впервые апробированных им в эксперименте, затем были успешно реализованы в клинике. Лео Антонович стал пионером в использовании компьютерных методов в диагностике, моделировании патологии системы кровообращения, газообмена, аритмий. Он разработал новый метод, внедрил его и провел около 2000 операций на открытом сердце при тахиаритмиях. Академик Бокерия стал одним из авторов и разработчиков пилотного телемедицинского проекта «Москва — регионы России», целью которого является проведение врачами на местах полноценных консультаций со специалистами Центра с использованием всего объема диагностической информации. Сегодня в рамках этого проекта на базе видеоконференцсвязи регулярно проводятся телеконсультации, в том числе из операционной, с врачами из 16 российских регионов и Беларуси. Всё это — лишь скромная часть достижений, открытий и изобретений Лео Антоновича.

А сколько у него должностей! Непонятно, как может один человек, активно оперирующий хирург, директор крупнейшего центра сердечно-сосудистой хирургии, совмещать эту работу со столь впечатляющим количеством общественных поручений. Он действительный член не только РАН, но и множества иностранных академий, президент российской Ассоциации сердечно-сосудистых хирургов, главный редактор целого ряда научных журналов, член Общественной палаты при Президенте РФ, президент общероссийской общественной организации «Лига здоровья нации»… Всё это для Лео Антоновича не пустая формальность, а реальная ответственность. О том, как успевать многое, не подрывая своего здоровья, как не изобретать велосипед, но изобретать полезные вещи, где в человеческом сердце концентрируется любовь и о многом другом, — наша беседа.

 

— Лео Антонович, как вы пришли к решению стать врачом? Ведь ваши родители к медицине отношения не имели.

— Это было желание моей старшей сестры Марины. Она училась в медицинском институте в Одессе. И мечтала, чтобы я учился там же. Но я уехал в Москву. И вот с того времени я в столице. Уже почти 60 лет! Чувствую себя москвичом и другой жизни не представляю.

— Легко поступили?

— У меня был интересный эпизод, когда я поступал. Сдавал химию. Принимал экзамен некто Овчинников, очень его ребята не любили. И он сидит напротив меня, а я ему отвечаю. Никого больше нет. Преподаватель меня вроде как не слушает, а потом говорит: а вот вы знаете, если из вашей фамилии выкинуть буквы «О» и «К», что получится? Ну, я-то знал, конечно. А в это время Лаврентий Павлович самым страшным врагом народа изображался. Я, конечно, похолодел. А он говорит: ну, ладно, достаточно. Я говорю — а дальше? Ведь я не на все вопросы еще ответил. — А дальше не надо, — говорит. Идите.

— И вы пошли на негнущихся ногах…

— Я вышел, честно говоря, уже не помню, как. Закурил (я курил тогда). Через какое-то время он тоже вышел и говорит: ну, я тебе четверку поставил.

— За фамилию?

— Не объяснил. Это была единственная четверка. Остальные пятерки.

— А когда бросили курить?

— В 1980‑м году. У меня был такой эпизод. Я был молодой заместитель директора, и мой кабинет находился напротив кабинета Владимира Ивановича Бураковского. Маленький, метров, наверное, 20. И все, кто проходили мимо, считали своим долгом с заместителем покурить. У меня дым столбом стоял. И вот мне позвонил товарищ из Очамчиры. Слушай, говорит, посмотри человека, если можно. Ну, приехал этот человек, я его отправил на обследование. Сделали всё, что можно было. Он зашел попрощаться и говорит: доктор, знаете, я, когда к вам шел, у вас там внизу туалет есть, и я, говорит, зубы почистил, чтобы от меня табаком не пахло. А у вас здесь такое творится… На меня это произвело жуткое впечатление.

— И вы бросили курить?

— Нет, не сразу. Летом мы поехали отдыхать в Гагры семьей. С женой и с дочерьми. И меня пригласили на какое-то застолье на озере Рица. Я поехал. И там увидел рыбу горячего копчения. Это было мое любимое блюдо. Я наелся этой рыбы. И серьезно отравился. Видимо, она долго стояла, Можно сказать, заканчивал свою жизнь — совсем плохо мне было. Единственное, что помню: я себе сказал, что если выживу, то курить не буду.

Спасли друзья. Они приехали, когда узнали, что со мной совсем плохо. А я с тех пор не курю. Уже 38 лет.

— В стенах Бакулевского центра, знаменитого «Дома сердца», вы трудитесь с 1968го года, полвека! А в качестве директора — 23 года. Почему выбрали своей специальностью кардио­логию?

— В Поти мы жили в центре города, и я считал, что если живешь в городе, то надо жить в центре. Если работаешь, то надо быть в такой специальности, которая главная. Поэтому решил: если поступать в медицинский институт, то обязательно буду хирургом. Думал тогда: как это врач будет всю жизнь только слушать и ничего не делать. А если хирургия, то должна быть главная специальность. В этом у меня сомнений не было.

Я был начитанным парнем. Напри­мер, в школьные годы я прочитал всего «Жизнь Клима Самгина». Все 4 тома. Очень любил книги. Поселился я у знакомой, тети Дины, очень пожилой женщины, на Красной Пресне. Спал на полу, конечно. У нее была одна комната в коммунальной квартире. И, помню, я проходил медобследование. До этого оставалось немного времени, и я зашел в книжный магазин, где наткнулся на книгу Александра Николаевича Бакулева. Называлась она «Хирургия сердца». Популярная, небольшая книжка. Она произвела на меня впечатление. Но больше всего удивило, что автор — лауреат Ленинской премии. Дело в том, что эти премии начали присуждать только в 1957‑м году. А это был 59‑й.

И вот пришел на обследование. Я был крепкий, здоровый парень, и мне врач говорит: ну, хорошо, у вас все нормально, а кем вы хотите быть? Говорю: «Хочу быть таким, как Бакулев!» Вспоминаю сейчас это, и смеюсь: бедный Александр Николаевич в кошмарном сне не мог подумать, что какой-то парень из Очам­чиры, приехавший покорять Мос­кву, скажет, что он хочет быть таким, как Бакулев.

— Но ведь именно этот парень впоследствии стал директором института, носящего имя Александра Николаевича.

— Да, представляете, какая история! Врач спрашивает: «Почему Ба­ку­лев?» Отвечаю: «Он же — лауреат Ле­нинской премии!» Она говорит: «У нас есть свой лауреат Ленинской премии, берите с него пример — Борис Васильевич Петровский».

— Тоже неплохой ориентир.

— Конечно. Тем более, мы в последние годы его жизни очень дружили. Он ко мне очень хорошо относился, прислушивался. Ну, а та книжка Бакулева, по большому счету, сыграла в моей жизни ключевую роль.

Еще один важный эпизод связан с изучением английского. На втором курсе я решил выучить язык. Были такие курсы при Мосгороно. Но туда не принимали студентов. Я с девушкой, которая записывала, поговорил, шоколадку ей принес, она меня записала. Я после этих курсов заговорил.

— И с тех пор так и говорите по-английски?

— Да, лекции читаю за границей. А когда окончил курсы, абсолютное совпадение — ко мне подходит староста хирургического кружка и говорит: ты вот теперь язык освоил, давай, в науку тебе надо. Потом оказалось, что ему надо было уйти, но ему сказали: пока не приведешь нормального парня вместо себя — мы тебя не отпустим. И он меня привел и говорит руководителю кружка: «Марина Владимировна, вот парень, что надо! Мало того, что хорошо учится — знает английский язык». Она спрашивает: «Это правда?» Говорю: «Правда». Она: «Ну ладно, иди, Боря». А потом Борис Романович Гельфанд тоже стал академиком, выдающимся реаниматологом. К сожалению, недавно он умер.

— И вот он оставил вас старостой кружка…

— Да, а там была такая система — надо помогать аспирантам, потому что лаборантов не было. Поступаешь в аспирантуру и набираешь себе студентов, которые тебе помогают, собачек готовят, наркоз дают и так далее. И я был помощником Георгия Эдуардовича Фальковского, который потом долгое время работал у нас в Бакулевском центре и до недавнего времени был консультантом дирекции. А тогда он был простым аспирантом. Но, когда он защитил диссертацию, все остановилось. Я думаю — а что мне дальше делать? И поехал на Красную Пресню. Там находилась библиотека медицинской литературы. А я ведь знал язык, поэтому мог читать и на английском, что важно. Сидел, сидел — и нашел работу по применению повышенного барометрического давления кислорода, в том числе для операций на сердце. А через 10 лет это стало Ленинской премией.

— Выходит, вы не только стали директором Бакулевского центра, но и лауреатом Ленинской премии, как Бакулев когда-то.

— Да. Через 19 лет после него.

— Лео Антонович, вам принадлежат пионерские исследования по гипербарической оксигенации, вами выполнены сотни операций под повышенным давлением в барооперационной. Каким образом вам пришло в голову этим заниматься? Ведь раньше таких работ не было.

— Расскажу. Когда я в библиотеку засел и начал штудировать литературу, смотрел конкретно кардиохирургию. И обнаружил одну статью, которая меня заинтересовала. На английском, конечно. В то время ведь искусственное кровообращение практиковалось очень мало, в основном применялась гипотермия — охла­ждение, когда можно было на 6—8 ми­нут остановить кровообращение и сделать какую-то операцию. И тут вдруг ученые из Голландии предлагают помещать больного под повышенное давление, чтобы превратить организм в депо кислорода. Так это называлось. И тогда можно остановить сердце не на 6—8 минут, а на 15—20 минут. Ну, мы-то потом довели почти до 40. А тогда меня, еще студента, осенило: ведь я же могу взять автоклав, сделать там какие-то входы-выходы, останавливать кровообращение и смотреть, сколько минут так можно продержаться.

— Это вы сами придумали? С автоклавом?

— Сам придумал. Пришел на кафедру. А там был Толя Дронов, тоже студент, как и я. И я говорю:

— Толь, автоклав нужен.

Он:

— Зачем?

Я объясняю:

— Вот такую вещь хочу сделать.

Он говорит:

— Знаешь, я видел, стоит. Надо его свистнуть.

— В каком смысле — свистнуть?

— В хорошем! Списанный, не оформленный автоклав.

Короче говоря, мы пошли, узнали, оказалось, что к этому времени его уже списали. Отдали нам этот автоклав. Это было здание в Абрикосовском переулке, там у нас находились три кафедры. Там я и начал ставить эксперимент на собачках. Тоже со студентами. Сам я был студентом, по-моему, 4‑го или 5‑го курса, и брал студентов 2‑го курса. Они приходили, помогали, всем было очень интересно. Когда я закачивал институт, у меня было 10 печатных работ. Это очень много. И меня сразу взяли в аспирантуру, минуя ординатуру. Я написал диссертацию, сделал 235 экспериментов на собачках, доказал, как получить депо кислорода. Моим оппонентом был Владимир Иванович Бураковский. Его именем назван этот комплекс. Он был тогда начинающим директором Института сердечно-сосудистой хирургии на Ленинском проспекте. Поскольку речь шла об операциях на сердце, мой учитель — академик Владимир Васильевич Кованов позвонил Бураковскому и говорит: есть такая работа, надо помочь. А Кованов для него был богом, потому что он был ректором института, полным академиком. И Владимир Иванович согласился. А когда я ему привез диссертацию, он ее прочитал — и написал такой хвалебный отзыв, что я застеснялся и куда-то его запрятал. Сейчас жалею — не могу найти.

— Почему он его написал?

— Потому что незадолго до этого они открыли отделение для детей до трех лет. Ведь была сума­сшедшая смертность после операций. И он понял, что это тот метод, который может спасти многих. И сразу же предложил мне перейти в институт, заведовать лабораторией. На что я, конечно, с радостью согласился. Но спросил: «А оперировать?» «Будешь оперировать, конечно». Бураковский выступил у меня на защите. Вторым оппонентом являлся тоже очень известный хирург, академик Николай Никодимович Мали­нов­ский. Недавно он умер в возрасте 98 лет.

— Вот это оппоненты у вас были!

— Да. Две мировых величины. На кандидатской диссертации, представляете?

— Лео Антонович, у вас 150 патентов на изобретения. Это огромная цифра. Вы, в частности, одним из первых в мире выполнили одномоментные операции для коррекции врожденных и приобретенных пороков сердца. Список ваших изобретений и разработок просто огромен. Какие из них вы бы выделили как наиболее значительные?

— Все они имели большое значение на определенных этапах. Мы делали новые клапаны, развивали направление динамической кардиомиопластики при критической сердечной недостаточности. Начали делать такие операции, в том числе впервые в мире у детей. Спасали тех, кто раньше считался безнадежным. Мы впервые выполнили операции полностью имплантируемых искусственных желудочков сердца (ИЖС), в частности ИЖС «Новокор». Многое удалось. Но сейчас самое важное, мне кажется, — это то, что мы сделали совместно с профессором Болдыревым, который, к сожалению, ушел из жизни. Он сотрудник МГУ, химик. Мы сделали принципиально новый раствор для остановки сердца во время операции. Я лично сделал более 700 операций, и результаты не хуже, а в чем-то лучше, чем были раньше.

— В чем его преимущество?

— Его преимущество в том, что там содержится вещество — карнозин, который обладает очень высоким восстановительным потенциалом. Поэтому в нашем случае сердца быстрей заводятся, оно более эффективно.

— Вы получили массу престижных премий — кроме Ленинской, еще две премии правительства РФ, Госпремию…

— Госпремия тоже начиналась с нуля. Когда я получил Ленинскую премию, мне тема гипербарической оксигенации перестала быть интересной, потому что я к этому времени уже больше 10 лет занимался этой проблемой. На меня потом писали анонимки: вот, мол, сорвал бутончики и дальше не хочет внедрять. Но внедрять можно было и без меня. Что и происходило долгие годы. В общем, стало скучно. Тем более, оперировать мне особенно не давали. Операционная система — замкнутая вещь. Расписание операций составляет один человек. Тебя как будто нет. Хотя этот человек  потом будет с тобой разговаривать, как ни в чем не бывало. Ну, вот пришел я к Владимиру Ивановичу и сказал: «уйду в Первый мед» (меня там и правда ждали на одной кафедре, которой я очень симпатизировал). Ну, раз сказал, два сказал. Когда он понял, что я реально хочу уйти, говорит: ладно, найди какую-то тему, и я тебе дам отделение, несмотря на то, что ты замдиректора. Будешь оперировать. И я опять сел в библиотеку на два месяца.

— Насколько я понимаю, это ваш универсальный метод — найти книгу. Или статью. Это становится для вас чем-то путеводным.

— Абсолютно верно. В моей врачебной карьере именно так. Я опять поехал в библиотеку посмотреть, что есть нового. Хотя мне тогда казалось, что я все знаю. Как же — я доктор наук, лауреат!

— Сейчас, наверное, уже не кажется, что все знаете?

— Нет. Сейчас не кажется, конечно. Тогда казалось. Но, тем не менее, искать надо было. А была такая тема — аритмия сердца. Я терпеть не мог то, что называется брадиаритмия, редкие аритмии, когда ставится стимулятор. Стимуляторы тогда были отвратительные. У нас была клиника одной из первых в Советском Союзе, где ставили эти стимуляторы. Потом начали делать наши, отечественные. И вот больные ходили с наружными стимуляторами, они у них отваливались, люди падали в обморок… В общем, это было жуткое зрелище. И тут я, значит, листаю разделы сердечно-сосудистой хирургии и вижу тахиаритмию. Тахи — это значит частый ритм. Нуль в России. А в мире — две клиники всего. Одна в Северной Каролине, вторая в Париже. Ну, я пришел к Владимиру Ивановичу и говорю: я хотел бы заниматься тахикардиями. Он сразу понял, что реальность очень интересная, потому что мы встречались на операциях с этой проблемой. Говорю, надо поехать, потому что литературы почти нет. Он идет к министру здравоохранения Петровскому. И говорит: «Борис Васильевич, тут Бокерия просит, чтобы мы его за границу послали». А тот спрашивает: «Зачем?» «Да знаете, говорит, он же с собаками работает». Обманывает. Петровский: «Ну и что он там хочет?» «Да он, — говорит, — хочет там стимуляторы посмотреть (которые я терпеть не мог). Может, новый тип стимулятора привезет». «Ну, ладно, пусть едет», — разрешил министр. И отпустили меня на месяц в святая святых, где была сделана первая в мире успешная операция. В Северную Каролину, Дьюкский госпиталь в Дареме. Возглавлял его выдающийся кардиохирург Дэвид Собистон, учебник которого выдержал 19 переизданий и переведен на все языки мира. Я в итоге все посмотрел. Потом один мой товарищ, работая на собаках и исходя из того, что мерцательная аритмия обычно локализована в левом предсердии, придумал операцию — электро­изоляцию левого предсердия.

Он мне дал свой грант посмотреть, который он получил от национального института сердца, легких и крови. И я у него спросил: Дима, а если я сделаю у больного такую операцию? Он как на сумасшедшего на меня посмотрел: ну, сделай, говорит. Ему в голову не могло прийти, что я решусь. Я приехал, мы на собаках это сделали, а потом попался больной. Один раз сделал — удачно. И пошло-поехало. И в 1986 году мы получили Государственную премию СССР как раз за операции при тахиаритмии.

— А тот первый больной выздоровел?

— Да, восстановился. Потом много других было. Раньше таким пациентам ничем помочь не могли. Меняли клапан и лечили пожизненно медикаментами. Теперь-то совсем по-другому всё это выглядит. Ну, а в 86‑м году, когда у нас всё получилось, я был очень доволен, потому что аритмия встречается и при врожденных, и при приобретенных пороках сердца, и при ишемической болезни, которая считается и ныне самой распространенной патологией. И при сочетании этих заболеваний тоже встречается. Поэтому я стал оперировать разных больных, а они стали ходить и жаловаться Бураковскому. А он им говорит: «Что вы жалуетесь, поменяешь вам клапан, а аритмия-то останется». А он делает и то, и другое. Два в одном. А потом это все стало бурно развиваться. У нас теперь есть и академики, которые под нашим руководством начинали, и член-корреспонденты.

— А вторая Госпремия получена за какую работу?

— Вторая уже называлась Госпремия России. Это была премия за лечение аневризмы восходящей аорты — очень сложная тема. Потом мы получили премию правительства РФ за внедрение лазерных технологий. Ими пользуемся по сей день.

Там такая ситуация. У некоторых млекопитающих нет коронарных артерий. Кровь прямо из левого желудочка поступает в сосуды. А у человека и у высших животных есть коронарные сосуды: сердце сократилось — клапан закрылся — и при давлении 80 миллиметров РС кровь уходит в коронарные сосуды. Природой так продумано. Когда она идет прямо из левого желудочка, то может быть и 130, и 180 давление.

Но попадаются люди, у которых нет коронарных сосудов. Это редко, но описано. И один иранский ученый, который, кстати, тоже родился в Грузии, в Тбилиси, зная этот материал, предложил лазером делать дырочки. А лазер же еще вызывает воспаление, и таким образом получаются дырки побольше. Он приехал к нам в институт. Мы с ним долго разговаривали. Нам давали какой-то кредит. Я собирался купить прибор у американцев. Он говорит: «Зачем? У вас есть прекрасные физики, у вас родина лазера, сделайте сами!» И тогда мы, действительно, обратились к физикам, в Институт общей физики РАН, и они нам за очень небольшие деньги и довольно быстро всё сделали. Американский прибор стоил миллион долларов. Нам сделали за 40 тысяч долларов.

— И не хуже?

— Лучше! Он был по мощности лучше, по всем показателям. Сейчас мы пошли в этом направлении еще дальше. Берем стволовые клетки и этим больным после лазера вокруг обкалываем, чтобы сосуд быстрее рос. Сейчас мы успешно проводим подобные операции.

— Лео Антонович, есть ли какие-то заболевания сердца, которые вы еще не научились лечить, но хотелось бы?

— В принципе, из того, что известно — мы всё лечим.

— То есть, нет случаев, когда вам остается только руками развести?

— Нет, таких случаев нет.

— Лео Антонович, а вам самому удается сохранять здоровье своих сердца и сосудов?

— Не жалуюсь.

— Без операций?

— Без.

— А вы сами проходите обследования?

— Один раз я прошел обследование. Компьютерную томографию мне сделали, и я очень порадовался, что у меня маленькое сердце. Несмотря на то, что я в футбол играл, были большие перегрузки, — оно как-то сохранилось.

— А сосуды? Они страдают, особенно у хирургов, которые много работают стоя. Каким образом вам удалось избежать всех этих заболеваний? Или это здоровая генетика?

— Знаете, отец, Антоний Иванович, родился в царской России. Он был дворянин. Это я узнал благодаря тому, что весь архив Грузии был оцифрован при предыдущем президенте. И так мы узнали, что отец дворянин, и дед дворянин, Иван Евфимович. Там написано: Бокерия Антоний Иванович, родители Иван Евфимович Бокерия и София Ивановна Почулия-Бокерия. Так вот, никто из них не был долгожителем. По обеим сторонам самый продолжительный срок был около 60 лет.

— Немного.

— Папа в 42 года скоропостижно скончался. Мама умерла — ей не было еще 65 лет. Она умерла от очень тяжелого инфаркта миокарда с отрывом капиллярной мышцы. С другой стороны, мои старшие сестры живы, здоровы. Поэтому ничего не могу сказать про свое здоровье и дать советы, как его сохранить.

— Ну, а образ жизни, самовоспитание?

— Я думаю, это важно. Я себе всегда создаю хорошее настроение. Вот я вижу красивую женщину — и настроение поднимается…

— Лео Антонович, знаю, вы свое­образно питаетесь — ничего не едите целый день, а потом как следует наедаетесь.

— Это правда. Я утром почти не завтракаю. Мне это не в тягость. Последние года три ем черный шоколад — 99%. Это меня прекрасно поддерживает. Работоспособность повышает, избавляет от чувства голода. Я прихожу, скажем, после 4—5 операций, сажусь в кресло, беру треть упаковки и начинаю сосать. Заодно новости в газетах просмотрю. И вот через 15 минут я становлюсь совершенно другим человеком. А ведь тут толпа народу, все меня ждут. И у меня опять появляются силы и желание идти к людям.

— Принято считать, что сердце — орган любви. Как вы к этому относитесь?

— Во многом так и есть. Сердце и сосуды изнашиваются от неправильного образа жизни, от вредных привычек, от неподвижности, от стрессов, от негативного отношения к жизни и людям. А если говорить в целом — от неумения любить жизнь. Тот, кто по-настоящему любит жизнь, меньше болеет, в том числе, сердечно-сосудистыми заболеваниями. Любовь — это ведь не жажда потребления, это радость самоотдачи. Для меня же сердце — это еще и объект любви. На мой взгляд, нет ничего прекраснее этого органа. Каждый раз, когда я его вижу, испытываю восторг, потому что ничего совершеннее природа не создала.

Беседу вела Наталия Лескова

Reset password

Recover your password
A password will be e-mailed to you.
Back to
Закрыть панель