Научно-популярный журнал, издается с 1926 года

Фольклор после фольклора

Фольклор после фольклора

Крупнейший российский фольклорист, профессор Российского государственного гуманитарного университета, доктор филологических наук Сергей Юрьевич Неклюдов — автор более четырех сотен работ по теоретической фольклористике, мифологии, эпосу и традиционной литературе монгольских народов, главный редактор журнала о русском фольклоре и традиционной культуре «Живая старина». В начале 1990-х он в числе первых в нашей стране начал заниматься современным русским городским фольклором, которому дал укоренившееся затем название «постфольклор». Сегодня он, в числе прочего, руководит в РГГУ Центром по типологии и семиотике фольклора и заведует веб-сайтом «Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика». О том, что такое «постфольклор», чем он отличается от фольклора и каковы задачи исследователей по отношению к нему, с Сергеем Неклюдовым беседует наш корреспондент.

— Сергей Юрьевич, как бы вы провели границу между «фольклором» и «постфольклором»?

— Скорее всего, отчетливой границы между ними нет — как это обычно и бывает в гуманитарном знании. Всегда существуют какие-то промежуточные или маргинальные формы, сочетающие в себе признаки обоих явлений.

— Но почему вообще понадобился термин «постфольклор»?

— Дело в том, что фольклористика — и наша отечественная, и европейская, — выросла из изучения так называемых классических форм фольклора. Это фольклор тех сообществ, которые обрели письменность, как правило — государственное устройство и во многих случаях — одну из мировых религий: христианство, ислам, буддизм (а не остались с традициями этнического «язычества»). Конечно, существуют типично «классические» культуры, в которых этот последний признак выражен не столь четко или вообще отсутствует, — скажем, китайская, японская, индийские и некоторые другие.

На данном материале — почти исключительно сельском — отработан весь аналитический инструментарий фольклористики, все понятия о фольклорных жанрах, о способе передачи устных текстов, о той среде, в которой фольклор бытует, и о его носителях. Поэтому ученые долгое время не замечали новых форм фольклора, урбанистического по своему происхождению и среде бытования.

В отечественной фольклористике это был, например, городской романс; еще раньше — частушка. К концу XIX века не замечать ее стало уже невозможно — она присутствовала в огромном количестве и в городе, и в деревне, но долго воспринималась как предмет, недостойный изучения, как порча «настоящего» фольклора.

Освоение этого материала шло мучительно и с трудом. Лишь в самом начале ХХ века Дмитрий Зеленин, замечательный отечественный фольклорист и этнолог, едва ли не впервые в своей статье «Новые веяния в народной поэзии» трезво и понятно сказал, что и частушка, и городской романс тоже имеют право на изучение.

Новая власть, установившаяся в 1917 году, не симпатизировала крестьянству. Напротив, отношение к нему было либо настороженное, либо неприязненное, даже враждебное, и соответственно его культурные традиции также не вызывали интереса. Это с одной стороны.

С другой — к этому времени уже произошли качественные изменения в фольклористике, пробудилось внимание к языку городской улицы, которым стали заниматься и профессиональные фольклористы, в частности, Н.Е. Ончуков, А.М. Астахова, Э.В. Гофман (Померанцева), и лингвисты, и литературоведы — Р.О. Якобсон, В.Б. Шкловский, С.И. Карцевский, А.М. Селищев и другие.

Все это прекращается в начале 30-х годов: изучение городских фольклорных форм практически оказалось под запретом. Дальше — полувековой провал. Городской фольклор сводится к так называемому рабочему фольклору — принудительно выделенному, а частично и сфальсифицированному — сегменту традиции, из которой удалены тексты протестные, сатирические, содержащие ненормативную лексику, «блатные», «мещанские». Но даже и в таком виде он остается идеологически неудобен, а потому изучается в основном по текстам дореволюционным.

Что же касается самого предмета, то здесь надо сказать следующее. Фольклор сельских сообществ отличается от фольклора городской улицы довольно сильно. Прежде всего в деревне он охватывает практически всю культуру — там и хлебопашец, и пастух, и кузнец, и сельский батюшка обслуживаются одними и теми же традициями, одной системой обрядов, одними текстами.

А городской фольклор — фрагментирован. Он гораздо больше связан с письменными формами, с авторским началом. Более того, для городского жителя он идеологически маргинален: свои идеологические потребности городской человек удовлетворяет иначе, с использованием других продуктов — главным образом  относящихся к масс-медиа и массовой культуре.

Сельский фольклор диалектен и регионален — это традиции одной деревни, одной области, одного региона. Городской — «социолектен»: характерен скорее для определенных общественных групп — половозрастных, профессиональных, любительских.., — у которых нет прочной территориальной обусловленности.

И главное: ни одна из форм «классического» фольклора — ни его жанры, ни тексты — практически не удержалась в городе. С этой точки зрения, фольклор как таковой, в своей «классической» фазе действительно уходит — но появляется новый вид устной культуры. Поэтому я и предложил обозначить его термином «постфольклор», то есть  как бы «после-фольклор». От фольклорной «классики» он отличается куда значительнее, чем «классика» от архаики, хотя и там разница довольно велика. Там тоже появляются другие жанры, другие тексты, но все-таки параллелей, перекрестий, сцепок между ними гораздо больше. Возможности наблюдать переход между «классикой» и архаикой у нас нет, а вот переход к постфольклору происходит практически у нас на глазах, и в научном плане это чрезвычайно ценно.

— И с чего же все снова началось в 90-х?

— Я могу рассказать о личном опыте. На филологических факультетах принято проводить фольклорную практику. Однако в начале 1990-х и денег на экспедиции не было, и обстановка — бытовая, транспортная… — стала малопонятной. А практику проводить надо. И вот тогда мы с Андреем Борисовичем Морозом, который в РГГУ ведет русский фольклор, решили проводить ее в городе. В какой-то степени это было по бедности.

Послали студентов собирать песенки: дворовые, школьные, лагерные — любые, живущие в фольклорном бытовании. Это самый понятный городской жанр, его легче всего записывать. С анекдотами, например, сложнее. Человека можно попросить: «Спой песенку», — и он споет, если умеет и если захочет, а вот чтобы рассказать анекдот, нужна специальная ситуация — ее может поймать или даже спровоцировать умелый фольклорист, но не студент-практикант.

Какие-то песенки они записали, и там оказалось много довольно любопытных наблюдений. С этого все и началось.

— Вы первым стали этим заниматься у нас?

— Почти. Первым на самом деле был питерский фольклорист и старый мой знакомый Александр Федорович Белоусов. Ему принадлежал почин изучения и детского фольклора, и городского. В 70-е — 80-е годы он издал две брошюры в Таллинском пединституте, где тогда работал, — для студентов-заочников; он же составил первое собрание материалов и исследований по детскому фольклору, очень яркое. Речь шла не о классическом детском фольклоре, по которому работы писались еще в начале ХХ века, а именно о современных формах: гадания о Пиковой даме, страшилки, садистские стишки… Этот двухтомник был напечатан на ротапринте, тоже в Таллине, и зачитан до дыр. Я-то как раз детским фольклором не занимался ни тогда, ни после.

В 90-х нам еще приходилось доказывать, что такими предметами можно и нужно заниматься. В 1996-м мы начали работу над проектом по современному городскому фольклору и через несколько лет выпустили целый том посвященных ему исследований. Участники этой работы, в основном молодые, собралась из шести российских городов. Мы с трудом, мучительно учились говорить на одном языке: неразработанная ведь область. Все это было бесконечно тяжело и прекрас-но — как всегда на новом поле.

Но время идет быстро, в науку приходят новые поколения, — и вот уже постфольклором хочет заниматься такое количество народу! А тех, кто хотел бы заниматься фольклорной «классикой», скажем, былиной, — единицы.

Конечно, былина — мертвый жанр, сейчас его не существует. Но что из того — исследуют же филологи античную литературу. Наука о культуре склонна — и это правильно — заниматься своим прошлым. Если она не будет им заниматься, она не поймет своего настоящего. Именно так происходит и в нашей области: тот, кто не умеет разбираться в «классическом» фольклоре, не справится и с постфольклором.

Сам я с детства хорошо знал и любил городскую песню, это была моя традиция. Раньше, особенно до начала 70-х, наши сограждане, причем не только молодые, много пели. Но в 70-е появились кассетные магнитофоны, которые довольно быстро превратили активное музицирование — соло или хором, под гитару, аккордеон, фортепиано, или вообще без сопровождения — в музицирование пассивное, в слушание. Прогресс техники вообще сильно воздействует на культурные формы. Граммофон, когда он появился, тоже оказал немалое влияние на песенную традицию.

Как-то на досуге я начал вспоминать, сколько знаю песен — не обязательно полных текстов, но хотя бы обрывками, хотя бы знаю, что такая песня была. Насчитал штук сто. Это далеко не самый большой перечень — вообще говоря, этих песен в обиходе существует, по моей весьма приблизительной оценке, тысячи две или около того. И это — помимо совсем узких традиций: скажем, песен одной школы, одного факультета, одного кружка, которые тоже имеют фольклорное бытование, но обычно не выходят за пределы какого-либо малого сообщества.

Похоже, что сейчас песня как активный жанр умирает. Люди удовлетворяют свою потребность в пении иначе — например, через караоке.

Я смотрю на своих студентов —  и сегодняшних, и бывших, ныне уже кандидатов наук, но все еще очень молодых, — они не поют никогда! Даже старшие из них — конца 70-х годов рождения.

А уж следующие — 80-х, начала 90-х — тем более. Я не вижу даже следов этих традиций. Есть, конечно, люди, любящие попеть, но как массовое явление это исчезает. Каждый живет внутри своей капсулы, даже музыкальной. Культурные формы меняются.

А вот анекдот живет — в большой степени переехав в Интернет.

— Интернет, надо полагать, сильно влияет на современные фольклорные формы?

— И влияет, и сам испытывает влияние фольклора, и одновременно он сам — среда, очень похожая на фольклорную. Тут есть определенная структурная общность. Впрочем, «интернетлор» — отдельная материя. Сейчас этим занимаются. Я — нет. А вообще уже есть диссертации, посвященные «интернетлору».

Когда фольклорные традиции переходят от архаики к «классике», к письменности, и вообще, когда культура уходит в письменность, — происходит закрепление литературного материала в фиксированных формах, часто с отмеченным авторством. Обратный процесс приводит к тому, что форма становится пластичной, а авторство уходит. Это хорошо видно по песням.

Мои студенты-практиканты начала 90-х спрашивали: «А если они поют Высоцкого — записывать?» Так вот, если поющие не знают, что песня принадлежит Высоцкому — тогда это фольклор, и его варьирование ничем не стеснено. Это абсолютно четкий критерий. Фольклоризация всегда приводит к отсутствию знания об авторе…

— И о тексте-образце, наверно, да?

— С текстами-образцами сложнее. Скажем, записи песен на пластинках в свое время действовали на фольклор так же, как авторские тексты. Когда Утесов записал «Гоп-со-смыком», «С одесского кичмана», «Бублики», — его редакции заглушили все остальные версии — а их было множество! — и стали господствующими, оказав сильнейшее влияние на всю последующую устную традицию. Такой устойчивый, фиксированный авторитетный текст — публикация или пластинка, — с которым можно свериться, уместно назвать «контролирующей инстанцией».

Культура движется в основном в сторону фиксации своих «сообщений», отвердения форм, а также сохранения в них некоторого индивидуального начала — притом, конечно, что всегда присутствует и начало безлично-массовое. Интернет странным образом делает как бы шаг назад: его формы гораздо более пластичны, чем в устной традиции. Тексты, циркулирующие в нем, легко отделяются от автора и становятся «ничейными»: они доступны редакторскому вмешательству каждого, кто их получает. Это очень похоже на фольклорную среду, хотя отнюдь не повторяет ее.

— А существуют ли особые методы работы с постфольклорным материалом?

— Я бы хотел считать, что нет. Методология, по сути, общая. Изучение традиционных и архаических форм дает необходимый исследовательский навык, который и делает ученого именно фольклористом. То, что в постфольклоре иногда принимается за частную авторскую выдумку, затем растиражированную, на самом деле подчас оказывается чуть ли не мифологическим стереотипом — а его можно опознать, только если ориентируешься в мировом фольклоре. Здесь тоже циркулируют «бродячие сюжеты», устойчивые мотивы, стереотипы устной риторики — технологически традиция и здесь и там устроена более-менее одинаково. Конечно, есть и свои отличия, но и их можно понять только тогда, когда знаешь, как дело обстояло в предшествующих фазах ее развития.

У фольклора много параллелей и с литературной традицией. Не говоря уж о многочисленных «фольклоризмах», то есть прямых проникновениях устных элементов в книжную словесность, такие параллели можно видеть, отвлекаясь от личности автора, в самом движении литературного материала во времени — начиная с доступных нам или реконструируемых истоков.

Я много лет занимаюсь Монголией. Там бытуют вполне «классические» формы фольклора, хотя и с сохранением большого количества архаических элементов. Письменность там — с XIII века; соответственно есть литературная традиция. При принятии буддизма персонажи его пантеона, теперь прочно вошедшие в мифологию монголов, были для них такой же новинкой, как сейчас — реалии, вынужденно осваиваемые фольклором под давлением нашей современности. Не следует понимать старые традиции в качестве изначально заданных и неизменных — активные культурные преобразования случались и в прошлом. Однако чтобы их понять, полезно заниматься живыми процессами, которые мы имеем возможность наблюдать непосредственно.

Разницу я вижу одну — и главную. Она касается не методологии, а скорее отношения «исследователь-материал». Вот я еду в Монголию как исследователь — я не монгол и не ассоциирую себя с монгольской культурой, хотя неплохо с ней знаком; мой взгляд — это взгляд извне. Или: я еду в русскую деревню — там вроде бы моя культура, но деревенский фольклор — это все-таки не мои тексты, все равно остается известная дистанция. Даже исследователь-почвенник, влюбленный в культуру деревни, не может убрать у себя из памяти свое городское высшее образование. Он остается городским человеком, и для него все эти народные песни и обряды — все-таки чужая культура.

С городским фольклором совсем иначе: мы все, в той или иной степени, носители традиции. И тут возникают другие сложности.

Есть такая форма: самозапись. Допустим, я вспоминаю песню, чтобы ее зафиксировать, но некоторые места забыл. Вроде бы можно подставить какие-то другие слова. Но для фольклориста это — чудовищное нарушение аутентичности записи: я записываю не то, что слышал, а делаю собственные добавления, подставляю другое слово или даю другую редакцию, считая, допустим, что так будет лучше звучать. Таким образом, я произвожу свою реконструкцию текста. Однако эта редакция может оказаться согласованной с моей научной концепцией — и работать на нее. Такое эпистемологически недопустимо.

Но ведь я же носитель традиции! Значит, все-таки можно? Или нет? Где границы моего произвола? Как мне отделить себя-исследователя от себя-носителя?

Это — едва ли не главная трудность, хотя осознают ее далеко не все.

Кроме того, будучи носителями, мы многого не видим. В 90-х у нас в РГГУ выступала американский антрополог Нэнси Рис и рассказывала про свои исследования так называемых «русских разговоров», russian talk (так у нее и книжка называется). Среди прочего она записала довольно много разных жалоб наших соотечественников на жизнь. «Как это называется? — спрашивала Нэнси. — У вас такой жанр есть: я называю его ламентацией…» — Я говорю: «Нытье?» Она: «Да, да, nytjo, это хорошо!»

А мы только впервые тогда этот жанр и заметили — именно благодаря внешнему наблюдателю. И ведь действительно жанр: типовое начало, устойчивая структура, повторяющиеся компоненты и так далее.

Или выкрики футбольных болельщиков — это же типичный фольклор. Питерский фольклорист Владимир Соломонович Бахтин — один из пионеров изучения современного фольклора — понимал, что можно записывать типовые вопросы в автобусе, просьбы нищих (тоже жанр: у них устойчивая интонация, некоторые даже ритмизованы), слухи, толки, сплетни… — вещи абсолютно фольклорные, передаваемые в устойчивой форме. Существуют городские предания и городская мифология, которая выражается в этих преданиях. В Москве, например, это предания о московских подвалах, кремлевских или лубянских, о гигантских крысах в метро, о крокодилах в канализации…

Таких «речевых жанров» на самом деле много — как и в деревенской среде, просто там они посвящены другим темам. Они в основном занимают нишу «низшей мифологии» — представления о духах-хозяевах — домовых, леших, водяных… — или о носителях мифологизированных специальностей: ведьмах, колдунах… В городе эта область мифологии выглядит несколько иначе, — как я уже говорил, из деревни в город фольклор почти не переходит. Однако, например, перелицовываются традиционные былички — рассказы о встречах с духами и вообще о контактах с потусторонним миром.

Это древнейший жанр, по письменным источникам он известен еще в Древнем Китае. Человек встречает духа, тот его вознаграждает или наказывает, — существует множество подобных сюжетов, обычно довольно элементарных.

Есть, например, рассказы о том, как человек оказывается в царстве духов или, наоборот, они появляются в мире людей. Попадает человек туда либо случайно, либо его вызывают или заманивают — с практическими целями. Например, надо принять роды у чертовки — приглашают повитуху из деревни, или нужен музыкант на свадьбе у лешего; в ином мире, наверно, плохо с такого рода специалистами. Герой былички возвращается вознагражденный, хотя подчас эти награды выходят ему боком. Иногда происходит похищение с сексуальными намерениями, — скажем, леший уводит полюбившуюся ему девицу или женский дух овладевает мужчиной — вспомним Данилу-мастера и хозяйку Медной горы в уральских сказах Бажова. Впрочем, последняя форма не слишком характерна для русского фольклора.

Обычно люди возвращаются из иного мира какие-то странные — потерявшие дар речи, полубезумные; некоторые после этого долго не живут… Так вот, рассказы об НЛО строятся абсолютно по тому же шаблону, что и эти былички. Однако там, где должны быть обозначены цели похищения, остается пустое место — традиционные мотивы явно не годятся: не на скрипке же играть и не роды у инопланетянки принимать! — а новейшая псевдонаучная мифология устойчивых моделей для этого не выработала. Материал для уфологической былички черпается из научной фантастики — из книг и фильмов, поэтому набор реалий оказывается крайне беден: серебряные скафандры, маленькие человечки… Мир традиционной былички богат той картиной мира, которая есть в деревне, а здесь — только тот скудный ассортимент фантастических образов, который получен с телеэкрана, причем далеко не все удается изложить на языке устного рассказа.

В область постфольклора втягиваются формы, относящиеся скорее к этнографии города — граффити, например — и, конечно, парафольклорные письменные формы — их гораздо больше в городском быту, чем в сельском. Это целый ряд письменных текстов — безавторских, переписываемых из тетрадки в тетрадку, живущих почти по устным законам: песенники, альбомы, «святые письма» или «письма счастья»… Ведь далеко не все песенники функциональны. Иногда, особенно в альбомной традиции, песня записывается не только с мнемоническими целями, хотя первичный импульс, скорее всего, именно таков. Переписанный песенный текст — скажем, в девичьих, солдатских, тюремных альбомах — становится читаемым стихотворением, украшается картинками, виньетками, превращаясь в самоценный культурный продукт. Альбомная традиция имеет свои корни и свое развитие. У современного альбома всех названных разновидностей — общие предки: салонные альбомы конца XVIII века, в свою очередь восходящие к европейским образцам.

— Мы видим, что изучение постфольклора — новая область знания. Какие задачи ей предстоит решить? Ведь она, видимо, только складывается?

— Она, пожалуй, уже сложилась. Концептуально все это предметное поле более-менее освоено и понятно. Дальше, я бы сказал, — скучная будничная работа.

К сожалению, мало что происходит в этом направлении. Ну, какие-то участки обрабатываются; но нет ничего подобного тому, что сделано, скажем, в области изучения русской былины. Конечно, тут несопоставимый возраст; но все же о былинах написана целая библиотека — хотя в былиноведении остается масса нерешенных вопросов. Русская — и не только русская — сказка, песня, — по каждому из этих вопросов существуют библиографии, большие корпусы научных изданий текстов… Здесь же пока нет почти ничего, еще не собраны критические корпусы текстов, а без этого их исследование весьма затруднено. Но дело даже не только в этом.

«Постфольклор» трудно собирать. Люди, занимающиеся, скажем, анекдотами, в основном черпают свой материал из Интернета. Однако классическая фольклористика требует все записывать из устного бытования, ведь между словом письменным, в том числе и в Интернете, и произносимым — огромная разница.

Записывать же тексты постфольклора сложно, иногда их просто трудно заметить, произнесение некоторых из них невозможно спровоцировать… Да и просто технические проблемы существуют. Скажем, входит в метро нищий и начинает говорить. Его при этом плохо слышно, в метро тряска, на магнитофон не запишешь. А в каких-то случаях страшно подойти: эта среда очень криминализованная. С городской песней — в ее естественном бытовании — то же самое. Стоит, например, в подземном переходе парень, поет под гитару, рядом — шапка для сбора гонорара. Но едва с ним заговоришь — тут же появляется второй, вероятно, его сутенер: «Чего тебе надо?!» С детским фольклором легче, дети более открыты.

Словом, с вертолета мы это поле осмотрели, знаем, какие тут существуют объекты, участки, межи. А теперь надо спуститься к каждому объекту, чтобы всерьез и много им заниматься.

Reset password

Recover your password
A password will be e-mailed to you.
Back to
Закрыть панель