Научно-популярный журнал, издается с 1926 года

Глобальные города постэкономического мира

Глобальные города постэкономического мира

О мировых — глобальных — городах наш корреспондент беседует с главным научным сотрудником института географии РАН Андреем Трейвишем.

— Мировые города — это понятно: в основном это столицы ведущих, то есть самых мощных, богатых стран на данный исторический момент. А что такое — глобальные города? Столицы постиндустриального мира, откуда по планете распространяются бесконечные потоки идей, людей, товаров, денег? Они совпадают со столицами империй, национальных государств?

— Могут и совпадать, но не обязательно. Разница здесь примерно такая же, как между мировой и глобальной экономикой, хотя их не все различают. А понять, что такое «постиндустриальный мир», еще труднее. Тот, который грядет за индустриальным? Но что именно после него наступает, грядет? Мне все эти термины, начинающиеся с «пост-», не кажутся слишком удачными: они обозначают только очередность и ничего не говорят о содержании того, что приходит на смену — индустриальному миру, модерну («постмодерн») или коммунизму («посткоммунистический»). Аграрная формация, уклад, стадия — это понятно: в основе экономики — сельское хозяйство, главный ресурс — земля. Индустриальная формация, уклад, стадия — тоже понятно: в основе экономики — индустриальное производство, главный ресурс — средства производства и капитал. Постиндустриальной стадии развития человечества уже дано так много определений, что их очень трудно вложить во внятную формулу. Но попробуем.

Если, как и в предыдущих случаях, ограничиться характеристикой экономики, то основу постиндустриальной стадии ее развития, по общепринятому мнению, составляют, во-первых, экономика услуг, то есть сервисная (свободного времени и т. д.), а во-вторых, информационная экономика знаний (и заодно управления, контроля, а также нужных им технологий). Эти сущности соответствуют третичному (сервис) и четвертичному (экономика знаний) секторам. Их доминирование над первичными (доаграрными, аграрными, в некоторых версиях аграрно-добывающими) и вторичным индустриальным (обрабатывающим) секторами служит едва ли не главным признаком «постиндустриализации». Но доминирование в чем? В количестве или качестве? Многие страны не движутся в строгом соответствии с теоретическими моделями, очередность секторов-лидеров может быть иной. Основных путей два: европейский и американо-азиатский. В старопромышленной Европе вторичный сектор одно время охватывал половину и более занятых. У США, Канады, Японии и новых тигров-драконов Азии он, как везде, долго уступал аграрному и потом — сразу сервисно-информационному. Называть США и Японию постаграрными странами как-то неловко, а неофитам постиндустриализма, всяким «райским островам», где никогда не было настоящей индустрии и ее трудовых армий, термин подходит. Разной бывает и последовательность возвышения постиндустриальных секторов: четвертичный сектор «в норме» следует за третичным, однако они могут расти дружно, а иногда в очередности отмечается инверсия. От этого зависят характер постиндустриального развития, его уровень и качество. Оба сектора в процессе глобализации раскидывают свои щупальца по всему миру. А ключевые «узлы» глобальной сети, в которых сосредоточено управление пронизывающими ее потоками, и есть глобальные города.

Вклад четвертичного — научно-информационного, «креативного» сектора, тесно связанного и с управлением, — в валовой внутренний продукт (ВВП) России, по нашей оценке, средний: 16 — 18 процентов. Это вдвое меньше, чем в США, и вдвое больше, чем в Китае. По объему в долларах с учетом паритета покупательной способности наш четвертичный продукт составит лишь 7 процентов американского, в два-три раза уступит китайскому и немецкому. В СССР он был больше и качественно опережал третичный (советский сервис не зря называли «ненавязчивым») за счет науки и техники, необходимых сверхдержаве для военного паритета с Западом. Вот и инверсия. Сейчас все наоборот: доля сферы обращения и рядовых услуг (45 процентов) скорее гипертрофирована: чуть ниже, чем в США, и выше, чем у ряда туристических, оффшорных и торговых гаваней вроде Сингапура.

— Но если вернуться к глобальным городам, сервис и информационная сфера влияют на них очень по-разному. Сервис сразу виден, бросается в глаза — он, в отличие от советского, очень даже навязчив. А научным институтам, программистским центрам, проектным бюро разного типа, главным конторам транснациональных кампаний и их экономическим, юридическим и прочим офисам все это не нужно. Им, по сути, и сам город не сильно нужен, особенно такой большой, шумный, пестрый. Это будто бы узелки мировой сети, они, только что созданные, носятся по всей планете и могут стимулировать новые идеи совсем в других местах, у других людей. Получается, что глобальный город, став глобальным, начинает отрицать самого себя, самоуничтожается, весь уходит в эти потоки информации.

— Вы преувеличиваете, хотя доля правды в ваших словах есть. Информация действительно быстро летит по свету, почти всюду проникает, многих — хотя бы виртуально — соединяет, а такие услуги, как туристические, муниципальные, социальные, большая часть медицинских и образовательных, «неторгуемы» и привязаны к месту. За ними едут или — ради коммунальных услуг, недвижимости — как раз не едут, сидят на месте. Эти услуги менее транспортабельны, чем сам клиент. Доля услуг в мировом ВВП выше двух третей, а в мировой торговле — до одной четвертой (хотя она растет). Эффект запаздывания американский экономист С. Кузнец отмечал и для первой половины XX века, когда в экономике ведущих стран царила индустрия, а в мировом обмене — первичные продукты. Российский географ Л. Синцеров теперь пишет о вечной инерционности международного разделения труда. Тем не менее никак нельзя сказать, что с ростом доли информационного сектора мировые города теряют свое значение, как бы «растекаясь» по сети. Информационная сфера имеет свою инфраструктуру, свои «производственные мощности», воплощенные вполне материально и обычно все это гнездится именно в глобальных городах, хотя не так бросается в глаза, как, например, торговля.

Вот вам первый постиндустриальный парадокс: работники информационно-деловой сферы мыслят и действуют глобально, вроде бы стирая дистанции и границы, но сам сектор устроен иерархично и весьма избирательно, локально. Говорят, мы живем в эпоху сетевых структур, якобы заведомо полицентричных. Однако сети бывают разные: циклические с преобладанием горизонтальных связей и центрированные иерархические, пирамидальные. Бизнес может строиться и так и сяк. Там, где большие деньги, ресурсы, компании, он тяготеет к иерархии, что делает глобальную экономику управляемой из немногих мест. Всех же узлов в ее сетях — мириады. В одном месте изобретают, в другом — испытывают, в третьем — штампуют, в четвертом — за всем следят и всем рулят. Ну и везде потребляют в меру платежеспособного спроса. Места четвертого типа всех «главнее», они дирижируют потоками капитала и информации. Там находятся рубильники, которые эти потоки включают и выключают, меняют направления. У каждой корпорации своя сеть таких командных пунктов, но все вместе они тяготеют к местам, выросшим как узлы управления крупными державами. Это и есть мировые, а теперь глобальные города.

Кстати, все это мы уже «проходили»: Л. Синцеров пишет о волнах глобализации, из коих нынешняя — не первая и, наверное, не последняя. Накатывали они и раньше, с немалым успехом, по меркам своего времени. До Первой мировой войны мир уже опутывали сети железных дорог, пароходных и телеграфных линий (предтечи Интернета). Тот мир со «спонсором» в лице Британской империи, над которой «никогда не заходило солнце», состоятельный человек мог объехать, мог потратиться в любом месте, благо валюты имели золотой стандарт и без проблем обменивались, а политических границ и бюрократических барьеров было меньше, чем теперь. Постиндустриальная эпоха просто совпала с новой волной глобализации. Опять снизилась роль государств и их границ в мировой экономике, которой правит транснациональный капитал. Тут явно помогла информатизация, облегчая оперативное управление бизнесом, рассеянным по свету.

Сама идея выделения мировых —или глобальных — городов напоминает старую советскую концепцию опорного каркаса расселения и хозяйства, узлами которого считались крупные города и агломерации. Мировой город — это и есть каркасный узел «неоглобальной» экономики, хотя у него можно обнаружить непривычные свойства. Нарушается иерархия привычного политического мира и хозяйственных миров-империй (по Ф. Броделю и И. Валленстайну). Правда, тот факт, что «меньший» объект (город) командует «большими» — своими и чужими странами, регионами, а в каком-то смысле — всем миром, сам по себе не нов: столицы былых империй делали то же самое, и не только внутри этих империй. Достаточно вспомнить о роли Лондона в глобальную эпоху Pax Britannica. Иерархии современных миров-экономик это соответствует и подавно.

Возраст мировых городов — не термина (его как будто использовал И. Гете, вводили в науку в начале XX века шотландский урбанист П. Геддес, немецкий историк О. Шпенглер), а явления — весьма почтенный: тысячи лет. Мировые города древности были конечно же центрами империй. Европейцы обязательно вспомнят Рим, но его предки стояли в Египте, Месопотамии, Персии. И дальше, восточнее. А потомки — во всех частях света.

— Какие же все-таки города сегодня можно назвать глобальными (или мировыми)?

— Современной общепринятой, почти канонической сети мировых городов уже более 10 лет. Ее выделила исследовательская группа глобализации и мировых городов (GaWC SG) во главе с П. Тейлором. В расчет брали наличие штаб-квартир и представительств транснациональных компаний четвертичного сектора, точнее, четырех бизнес-услуг: финансовых, аудиторских, рекламных и юридических. Скажу сразу, что такой подход мне кажется спорным или, по крайней мере, недостаточным; но других общепринятых систем до сих пор нет. Ученые насчитали 55 сложившихся фокусов «быстрого мира» (выражение П. Нокса) — мира развития, узлов каркаса современной глобализации. Они разделены по значению на три серии (класса): альфа, бета и гамма. Плюс 67 потенциальных кандидатов на роль мировых. Выделяются три главные арены, скопления городов всех трех классов: Европа, где их больше всего, США и Азиатско-Тихоокеанский регион (АТР). Вместе это «кольцо северной олигополии», так или иначе заметное на любых экономических картах. Мировые ядра и растят эти города. С другой стороны, их наличие — залог успеха самих ядер. В полупериферийных странах есть города серии бета (Москва, Сан-Паулу, Сеул), на периферии же мало и гамма-центров. Среди огромных мегаполисов небогатой, но все чаще относимой к полупериферии мира Индии GaWC не нашла их вовсе, только троицу потенциальных.

Ни людность города, ни его столичный статус в крупном государстве сами по себе мировой роли не гарантируют, хотя у центра, где меньше полумиллиона с пригородами, шансов тоже немного. Самый малый в сети — Женева — имеет 0,4 млн. жителей. Национальных столиц среди 55 узлов сети только 27, а крупнейших по людности или экономическому «весу» в своих странах (то есть столиц неформальных) все-таки почти 35, или 63 процента. Но при этом 800-тысячный с пригородами Цюрих относится к серии бета, а 12-миллионный Стамбул — к серии гамма. Другой яркий пример — Берлин, в Германии крупнейший город, снова столичный, да и глобальный, но всего лишь класса гамма, подобно трем другим в этой стране. Из ее пяти мировых городов (там их больше всего после США с их 11 узлами) класс альфа имеет Франкфурт-на-Майне, не самый большой и даже не стольный град своей земли. Но зато — одна из вершин «столичного треугольника» Евросоюза, кстати говоря, вписанного в Прирейнский мегалополис. Прежде всего это финансовый центр: столица марки, ну а теперь евро. Правда, за американскую небоскребность делового центра, меркантильность и суетность он получил у немцев иронические прозвища: Майнхэттен, Банкфурт и даже Кранкфурт.

Впрочем, если городов густо, редко пустует и сеть мировых. Рейнская ось Европы, мегалополисы США Босваш (мегаполис Бостон + Вашингтон) и Сан-Сан (мегаполис в Западной Калифорнии от Сан-Франциско до Сан-Диего), японский Токайдо, да и вся краевая линия АТР (пусть пока рыхловатая), отчасти юго-восток Австралии и Латинской Америки служат субстратами, питательными бульонами для мировых городов, созданными «обычной» урбанизацией. Сам же глобальный город — уже продукт их специфической избирательной кристаллизации.

Но хотя развитие глобальных городов и зависит от развития системы крупных городов, эта зависимость далеко не жесткая. Тут важнее уровень экономического развития страны, уровень ее урбанизации и строение ее городской сети. В аутсайдеры попали обширные среднеразвитые страны, где просто многолюдных городов больше, чем мировых. Наравне с ведущей тройкой Латинской Америки (Аргентина, Бразилия, Мексика) и Китаем к ним относится Россия. В том числе из-за большой территории, которая способствует росту сети крупных городов скорее «вширь», а не «вглубь».

— Вы, по-моему, повторили работу группы Тейлора по-своему и получили несколько иную сеть мировых городов, не так ли?

— Да, только не мы, а мой аспирант, теперь уже кандидат географических наук А. Курасов. Он пробовал выделить мировые города «дальней» Европы по более широкому и отчасти привычному кругу признаков: людности, валовому продукту (оценка для агломераций), бизнес-привлекательности (штаб-квартиры 500 компаний любого профиля, данные опросов девелоперов), коммуникационной (пассажирооборот международных аэропортов, мощность оптико-волоконных линий) и политической роли (международные организации и встречи). Городов было выбрано столько же, сколько у GaWC, и они тоже разбивались на три класса. Сети совпали на 86 процентов, хотя классы зачастую получались другими. Примечательно, что этот альтернативный подход сработал в пользу не «новой Европы» (так называемой Центрально-Восточной), а «старой» Западной, ее «запасных игроков», потенциальных мировых узлов: место Будапешта, Праги, Варшавы заняли Афины, Вена, Дублин. Сеть GaWC как раз лояльнее к переходным экономикам, поскольку реагировала на приход туда транснациональных компаний и бум деловых услуг в пустом, так сказать, для них месте, но в первую очередь в столицах стран. Результат оказался отчасти неожиданным, но он вполне понятен. Общий уровень развития городов, отражаемый традиционными показателями, на Западе все-таки повыше.

И вот вопрос: не означает ли это возможности такого типа развития, когда глобальное стимулирует общегородское, а не наоборот? Если так, то есть надежда и для других стран, где пока явно недостает мировых городов. Но все же тут многое зависит от развитости «плацдарма» для их появления и обилия потенциальных точек. В странах среднеразвитых один центр глобального значения зачастую формируется ценой жесткого отбора. Иллюзии и прожектерство, вроде доморощенной идеи мегалополиса Москва — Петербург (через вторичную нечерноземную пустыню, созданную всасывающей работой самих столиц) или «мировых» Сочи и Владивостока как центров важных, но разовых международных мероприятий, к добру не ведут. Натянуть желаемый результат старым способом ударной стройки, а тем паче манипулирования со статистикой не так просто, как может показаться. И работа Курасова с альтернативным выделением европейских глобальных городов это подтверждает.

— Были мировые города в дореволюционной России?

— Три-четыре. Кроме Москвы, конечно же столичный Санкт-Петербург, а еще симметричная ему Одесса, южное морское окно в мир, четвертый по населению город империи. Ну и Варшава, третий город и тоже окно на Запад, но сухопутное. Впрочем, то были другая эпоха и другая страна.

А 55 мировых городов по GaWC — число в некотором роде мистическое. Сто лет назад на планете было примерно столько независимых государств (примерно, ибо и оно не очень точное: трудно сказать, были тогда государствами Афганистан, Тибет и ряд других стран или нет). За век их стало вчетверо больше — 200 с лишним. И никто не поручится, что процесс создания национальных государств завершен, что ими никогда не станут Баскония, Курдистан, Тибет. Этнологи насчитывают на Земле примерно 3—5 тысяч народов. При реализации их прав на самоопределение стран станет еще в 25 раз больше, их средняя площадь упадет с 680 до 25 — 30 тыс. км2, население (даже учитывая прогноз его роста на планете) с 30 до 2 — 2,5 млн. человек. Но тогда политические карты некоторых частей мира, таких как Балканы и Кавказ, будут выглядеть настоящими лоскутными одеялами.

Этому возврату к Священной Римской империи должен быть противовес посильнее номинальной «империи германской нации». Он и есть: глобализация, а также ее слоисто-сетевые (сквозные) и региональные фрагменты. И тот факт, что ее опорных узлов, мировых городов, в сумме на Земле набралось к ХХI веку именно 55 — как было стран до лоскутизации мира, — быть может, не случайно. Или, по крайней мере, символично.

— Вы считаете, что мировые города складывались долго, столетиями, если не больше, что многие из них успели побывать столицами империй, или сильных национальных государств, или что это, по крайней мере, старые деловые и культурные центры. Но былые столицы обычно через какое-то время уходят в тень, как и мощь былых империй: и Поднебесная, и Великий Рим, и Мадрид, когда-то надорвавшийся на золоте заморских колоний. А новые мировые города вселяют ужас в экологов и антиглобалистов: они бесчеловечно велики, несоразмерны человеку, вода и воздух в них внушают большие опасения, темп жизни изматывает. Мало радости от холодных деловых кварталов этих городов. Наверное, они тоже со временем уйдут на периферию бурной мировой экономической, научной, культурной жизни…

— Ну да, как быть с неприятием «манхэттенов», одинаково скучных, а то и уродливых палачей национальной и городской самобытности? Привычки и вкусы международного бизнеса известны, вот глобализм и выливается в эти серийные бесконечные международные аэропорты, навороты наземной инфраструктуры, в холодные небоскребы деловых районов.

Но не все же бездушные коробки! К тому же со временем они могут оказаться шедеврами и символами своих стран: как Эйфелева башня в Париже, как Уолл-стрит и лондонский Сити, парижский Дефанс и токийский Синдзюку. А чем краше и нестандартнее промышленные или жилые трущобы? Иногда они колоритны, и если быстро исчезают, как, например, хутуны, тесные квартальчики-лабиринты старого Пекина, то это потеря. Но скорее для туристов и пуристов, чем для самих обитателей.

Мировые города состоят не из одних небоскребов, там всегда есть локальный слой с укорененным социумом, полунатуральной, часто весьма неформальной экономикой. Это «инфраслой», нижний по трехслойной схеме экономики Ф. Броделя. Средний слой — рыночная экономика, прозрачная и подчиненная известным законам. А над ним — слой суперкорпораций, торговых и банкирских домов, валютно-биржевых игроков вроде Дж. Сороса. Лишь этот верхний слой возрастом до 500 лет Бродель считал капиталистическим. И он глобален, особенно теперь. Но все слои можно найти в одном месте, только в разных пропорциях и сочетаниях. В Москве, как в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Гонконге, немало маргиналов с образом жизни нижнего слоя. Но и другие слои, а вот в глухой деревеньке — только один, нижний.

Бьющий в глаза глобализм среды и в глобальном узле не обязателен. Идешь по Дюссельдорфу, после Франкфурта второму в Германии по «баллу глобальности» GaWC городу Германии, но с человеческим масштабом, старобуржуазной респектабельностью, и кажется: вот-вот встретишь воротилу Рура, выгуливающего в магазины и театры жену с дочкой после переговоров с другими воротилами. Для этого они сюда и наезжали. Старые воротилы в сюртуках и цилиндрах почему-то гораздо симпатичнее новых в демократичных джинсах, но тоже с заводами, газетами и футбольными клубами. Впрочем, это даже не симпатия, а только патина времени…

Одно из загадочных свойств элитных центров состоит в их устойчивости, цепкой «памяти места», способности к долгой эксплуатации и воспроизводству этого весьма нематериального актива в самых тяжких исторических условиях. За примерами не надо ходить далеко. Вскоре после победы советской власти оба окна в Европу — Санкт-Петербург и Одесса — закрылись, им пришлось «переквалифицироваться в управдомы», то бишь в «великие города с областной судьбой», в промышленные центры, каких было в СССР немало. Бури XX века физически пережили считанные потомки коренных петербуржцев и одесситов. И все же микроскопических гуманитарно-генетических доз, некоторых институций да еще «камней» — старых зданий театров и музеев, улиц и площадей — хватило, чтобы надолго сохранить дух и неповторимый имидж этих городов, ну хотя бы отчасти.

Случись — не дай Бог! — что-либо подобное с Москвой (как в 1812 г.), она, надо думать, продемонстрирует такую же трагическую и железную стойкость, несмотря на нынешнюю безумную и бездумную травлю старомосковской среды. С другой стороны, нелишне вспомнить о том, как Петр I рубил свое окно по образу и подобию любимого им Амстердама, как улицы Одесской зоны порто-франко мостили итальянским балластным камнем из трюмов тех судов, что шли порожняком за российским зерном. Ну и что: разве один город стал голландским, а другой итальянским, или они стали «никакими»?! Ничуть. Чужеземные прививки и подпитки переварены, усвоены, пошли на пользу не только им самим, но и всей стране. Культурное разнообразие, подобно природному, ценно и само по себе. Может быть, не чрезмерное, как-то дозируемое, регулируемое. Только о мере трудно судить современникам. Суд вершит история.

Да, мировые города — это очаги культурных «псевдоморфоз», как их назвал когда-то О. Шпенглер. Современному антиглобалисту они кажутся такими же неправедными и чужими, каким эллинизированный Иерусалим казался Христу, а европеизированный Петербург — Достоевскому. Но у всякой медали две стороны. И прежде чем вынести суровый приговор, надо учесть, что с помощью «псевдоморфоз» такие города страхуются от национальных увяданий, спадов и кризисов, сохраняя для всей страны каналы связи с внешним миром и потенциал развития. Известно, что периферию не вырвать из кризиса и застоя, если из них не вырвутся сами центры. Вот и raison d’еtre (оправдание бытия) этих элитарных, эгоистичных, холодных, бесчеловечных, но для кого-то все равно теплых, родных и дорогих мировых городов.

Reset password

Recover your password
A password will be e-mailed to you.
Back to
Закрыть панель