Научно-популярный журнал, издается с 1926 года

Скоро выпадет снег

Скоро выпадет снег

«Последний бал» Фильм Бориса Лизнёва / ООО «Центр-Студия национального фильма «XXI век»», 2012 г.

У отношения человека к истории, к своей погружённости в историю есть много разных форм и уровней. Есть, например, историческая мысль, историческое понимание, историческое воображение, исторические предрассудки и стереотипы. Всё это уже достаточно неплохо описано и исследовано. И есть ещё одна удивительная форма восприятия человеком своего места во времени, не менее реальная, чем все названные, но понятая в гораздо меньшей степени: историческое чувство. То самое, которое разлито в воздухе, которое не всегда даётся слову – даже, как правило, ускользает от него, слово же — вечно не о том, — и тем не менее, именно от него зависит всё, происходящее на всех остальных, более понятных уровнях. Это – уровень подземных вод, на которых держатся (которыми колеблются и движутся) слои исторических почв.

Вот с этим-то – всепроникающим, всеопределяющим — чувством и работают создатели фильма. Его они нам и передают. Позволяют сделать с этим чувством то единственное, что, наверное, вообще возможно сделать с ним в полной мере: пережить его. Превратить в собственное.

В этом смысле, нам предлагается путешествие на машине времени. Страшноватое, как всякое подобное путешествие, если отнестись к нему всерьёз.

Фильм – о предгрозовом, предкатастрофическом, предгибельном состоянии России. О знаменитом – и последнем — бале-маскараде, состоявшемся в петербургском Зимнем дворце 11 и 13 февраля 1903 года. Ещё до японской войны, до первой русской революции, задолго до 1914-го, когда всё начнёт необратимо кончаться. Империя уверенно кажется себе незыблемой, рассчитанной на необозримые века. На этом балу присутствовала вся знать тогдашней России в костюмах эпохи царя Алексей Михайловича – времени начала династии Романовых. Тогда и в голову никому не могло прийти, что этот костюмированный бал станет для династии последним.

Сам воздух – в фильме он хорошо передан, это, пожалуй, одно из главных его достоинств — уже пропитан предчувствием конца этой вечности. На календаре 1903 года – поздняя зима, на историческом календаре империи – поздняя, поздняя осень. Уже скоро выпадет снег.

Весь сюжет фильма, собственно, состоит в том, что люди съезжаются на бал, общаются на нём друг с другом – и разъезжаются. Чем-то он напоминает «Русский ковчег» Сокурова, с тем разве существенным отличием, что здесь нет актёров и игры: всё настоящее. Только документы времени. Де ещё с тем, что этот фильм и не претендует вобрать в себя все эпохи русской истории, по которым проплыл дворец-ковчег: ему достаточно всего двух дней. Притом таких, в которые ничего, кроме тяжело-цветущей сложности придворного ритуала, не происходит. Никаких перемен в судьбе. Никаких – вроде бы — знаков. Всего лишь праздник.

Но ох, какие это дни.

Теперь-то мы знаем, что этим балом, этим пышным, торжественным, подробным воспоминанием о своём уже почти мифическом к тому времени (хотя и трёхсот лет ещё не прошло) начале империя, сама того не ведая, прощалась сама с собой. И «время крупных оптовых смертей» уже совсем скоро по историческим меркам сделает незначительным и даже непонятным то, о чём с таким волнением говорят себе и друг другу люди за кадром.

Об этом – ни единого слова. Но в самой динамике фильма разлита тревога. Она ещё не ясна самой себе. Формы её ещё мягки, это, скорее, — грусть и меланхолия, красивые, даже приятные – так бывает красиво осеннее увядание. Но именно она – как те самые подземные воды – держит на себе всё происходящее, всё это кружение пар, движение фигур, гул голосов. Историческое чувство опережает историческое знание.

Нет ничего более далёкого от этого праздника, чем торжество и безмятежность.

Для участников бала он – скорее обязанность, которую надо отбыть, отслужить. «Улыбайся! Улыбайся, пока у тебя губы не заболят…» «О, если бы вы знали, как нам грустно на этих балах!» — говорит в самом начале фильма безымянный женский голос. А если бы они знали, что всё это — мир, который спустя всего лишь полтора десятилетия они будут вспоминать как утраченный!

А ведь как будто знают. «…Всё равно с тобой твоё прошлое, которое ты так любил, — рассказывает тот же голос о бале, бывшем за девять лет до этого, — и которого, увы, не вернуть.»

Перед нами – утрата до утраты. И она предчувствуется. Империя, ещё, казалось бы, полная сил, уже устаёт, клонится к закату.

То, что фильм целиком чёрно-белый (что, казалось бы, очевидно и неизбежно – цветной фотографии тогда почти не было), в свете всего, что мы сегодня помним о том времени, прочитывается ещё и как метафора. Не яркую роскошь и мишуру бала разворачивает он перед нашими глазами, но показывает нам – выступившую из-под красок — самую основу бытия, его архетипику. Чёрное и белое: ничего лишнего, только главное. Жизнь и смерть ведут между собой диалог, пока вежливый, даже галантный – о будущей судьбе людей, чьи лица проходят на экране. Чёрно-белое – шахматная доска, на которой эти судьбы разыгрываются – вот сейчас, на наших глазах. Звучат живые человеческие голоса, захваченные своим сиюминутным, перебивая друг друга, проступая друг сквозь друга — а мы слышим стук фигур о доску.

И горше всего – то, что нам уже известно, кто победит.

Перед создателями фильмов, посвящённых историческим событиям, возникает много соблазнов и ловушек. Самая типовая, самая очевидная из этих ловушек – поддаться желанию комментировать и объяснять: разумеется, с позиций собственного времени, которое всегда кажется себе более правым и понимающим, чем прошлое.

Фильм «Последний бал» — тоже, разумеется, суждение. И чрезвычайно внятное. Но, пожалуй, — самое деликатное из возможных: от авторов – из нашего, позднего, времени – здесь не звучит ни единого слова, тем более — ни единой оценки. Всё, что в фильме вообще произносится — говорят исключительно голоса начала прошлого века (написанные тогда письма, дневники, стихи читают, конечно, современные актёры, но все слова – оттуда). Это – голоса участников Последнего бала, который – настолько в своём роде единственный и настолько последний, что его хочется писать с большой буквы, как имя собственное. И в кадре – в основном фотографии того времени: люди 1903 года и их город – увиденный их глазами. Здесь есть и современные съёмки Петербурга, но максимально очищенные от примет нашего времени (на них до некоторой жути точно накладываются старые фотографии – и время пропадает). Это – то лицо города, которым он обращён к вечности (а Петербург, конечно, — город, обращённый к вечности; он – живая, но твёрдая граница между временем и вечностью).

Конечно, эти голоса и кадры подобраны, пригнаны друг к другу так, чтобы составлять нужное авторам целое. В этом подборе, в той общей интонации, в которую, при всем разноголосии, укладываются разные фрагменты речи 1903-го года, и состоит само авторское суждение – и оно оказывается гораздо сильнее, действеннее и убедительнее того, что могло бы быть высказано прямо.

Все эти голоса бормочут, казалось бы, о своём – собственно, только о своём, маленьком, повседневном они и говорят: о любви и ревности, об обидах и подозрениях, о зависти, о жажде стать замеченным, о тоске и надежде.

«Вам не кажется, что мы здесь – как белые вороны?»

«Александра Фёдоровна так и не сумела завоевать ни любви двора, ни петербургского общества.»

«После Ходынки о ней говорят, что она приносит несчастье.»

«Говорят, что Витте за свою жену её бывшему мужу Лисакевичу заплатил 20 тысяч, да развод ещё стоил 6 тысяч.»

«Все берут!» — в смысле, взятки. – «И все крадут.»

«Смотрите, смотрите! Видите? Кажется, государь нас заметил!»

Слухи, сплетни, признания, заботы, страхи – обычная повседневная суета-слепота петербургского двора.

А о чём – на самом деле?

Это, скорее, — суждение-сочувствие. Этих людей жаль и за них страшно, потому что они – точно такие же люди, как и мы.

Всё, что можно сказать об увиденном – скажет каждый из зрителей сам себе. Каждый решит, в качестве какого сообщения лично он готов прочитать этот пышный печальный праздник на краю гибели, о которой никто из его участников ещё не знает. Назвать ли этот фильм — предложением взглянуть теми же глазами и на наше собственное время? Услышать ли за бормотанием и нашей суеты и сплетен гул судьбы, о которой, в свою очередь, мы догадываемся ничуть не более, чем те люди в своём 1903 году? Думаю, и в этом будет своя правда.

Она точно будет и в том, чтобы назвать фильм своего рода кратким путеводителем по петербургскому придворному обществу: в самом начале бала нам представлены главные действующие лица двора, его основные кланы и группировки, даны их – очень, правда, сжатые – характеристики, намечены точки соперничества между ними.

Если сказать, что фильм – о том, как чувствовалась в 1903 году историческая ситуация её тогдашними активными участниками и создателями, — мы и тут не ошибёмся (и это чувство, повторю, было отчётливо тревожным: «Ни Франция, ни Англия, — говорит один из голосов, — на помощь нашей монархии не придут… Нас втянут в войну, — предсказывает он, — в которой Германия станет нашим противником»).

Мне же кажется, что этот фильм – вообще не об истории как таковой. Не о страшной судьбе Романовых и очень многих из тех, кто на экране ещё жив, чьи голоса мы слышим и чьи лица видим. Не об (упущенной) ответственности всех этих участников пира на самом краешке чумы за всё, что произошло позже, не о том, что они могли бы, как знать, спасти, если бы не были так близоруки, так поглощены своей суетой. И уж подавно не о том, с каким старанием и с какой степенью достоверности достоверностью были воссозданы надетые на себя всеми участниками бала костюмы времён Алексея Михайловича. (Хотя, да, пожалуй, можно вычитать в показанном и всё перечисленное, — и, более того, в этом тоже будет правда.) Он вообще надысторический – просто, будучи высказано на живом, осязаемом историческом материале, его сообщение всего понятней. Он, скорее, о неустранимой – и, на наше счастье, как правило, не замечаемой — беззащитности человека перед историей. О хрупкости и драгоценности всего человеческого, о его существовании – по большому-то счёту, всегда — на кромке бездны, чем бы эта бездна, в каждый конкретный исторический момент, ни была. О том, что – сколько бы ни захватывала нас наша жаркая повседневность, как бы она нас ни грела и ни жгла, — выпадет снег.

Режиссер Борис Лизнёв

 

Фильм можно купить в магазинах Издательства Московской патриархии.

Reset password

Recover your password
A password will be e-mailed to you.
Back to
Закрыть панель