«Отца Отечества, Великого Петра…»

«Отца Отечества, Великого Петра…»

«Отца Отечества, Великого Петра
Положенны труды для общего добра…»
Михаил Ломоносов, 1754

О Петре Великом, о достижениях его правления и упущенных возможностях, о том, как сказались петровские реформы на жизни нашей страны, мы говорим с доктором философских наук, ведущим научным сотрудником, руководителем Центра истории искусств и культуры Института всеобщей истории РАН Семеном Аркадьевичем Экштутом.

«Знание — сила»: Семен Аркадьевич, мы знаем Петра Первого как личность незаурядную, необычную в ряду российских царствующих особ, как реформатора и одновременно сумасброда, порой — общительного и доступного человека, а порой — грубого тирана. Сколь важна эта дата для оте­чественной истории? В чем главные достижения Петра? Сколь серьезно удалось Петру изменить страну за годы его правления?

Семен Экштут: Как сказал в свое время Михаил Михайлович Бахтин, у истории есть две стороны: вещная и смысловая. Вещная сторона закрыта, а смысловая — открыта. Событие уже произошло: его нельзя пере­играть или перерешить, но можно переосмыслить. Поэтому мы периодически переписываем историю, переписываем в положительном смысле этого слова. Открываем в былом новый смысл. Смотрим на события прошлого под иным углом, иным ракурсом. И фиксируем это новое знание на бумаге или иных материальных носителях. Петр Первый — знаковая фигура для нашего государства. А если точнее — для российской государственности. Потому что все те элементы управления, которые мы сейчас имеем, — от территориального деления до регулярной армии, от Академии наук до гражданского шрифта, — это всё Петр. Наша связь с Иваном Грозным более отдаленная и, по сути, никак не связана с настоящим временем. (Я имею в виду реального Ивана Грозного, а не того, который существует в литературных произведениях.) Петр же присутствует в нашей жизни. Он присутствует не только в виде Медного всадника, не только городом на Неве, он присутствует практически во всем, что нас окружает, потому что именно с Петра Россия стала европейским государством. Именно с Петра Россия стала заявлять о своих национальных интересах перед лицом всей Европы.

Дальше уже можно подробно рассуждать о более частных моментах. Петр создал Табель о рангах — систему чинов, которая в той или иной мере существует по сей день, пусть это уже не чины, а воинские и гражданские звания, но разделение государственных служащих по разрядам, по рангам ввел Петр. Но самое главное, что он сделал — перезагрузил систему ценностей политического класса. Иностранцы, которые приезжали в Россию уже в конце царствования Петра, поражались тому, что боярские дети, дворяне крайне неохотно служили — они мечтали о том, чтобы побыстрее отделаться от государственной службы и отправиться в свои имения, поместья, вотчины, чтобы там наслаждаться частной жизнью. Они в общем воспринимали государственные повинности как некую докуку. У них не было внутреннего желания служить, о чем россияне без обиняков признавались иностранцам. «Земля наша такая обширная, а нивы такие плодородные, что ни одному дворянину не с чего голодать: сиди он только дома да смотри за своим хозяйством. Как ни маловато его имение, хотя бы и сам он должен был ходить за сохой, ему все же лучше, чем солдату. …Да при таких-то обстоятельствах что нас заставит бросать свой покой и прохладу, подвергать себя тысяче трудностей и опасностей из-за того только, чтобы достать себе какой-нибудь чин или отличие, которое так мало помогает нашему благополучию, что даже еще идет наперекор ему?» (Иоганн-Готтгильф Фоккеродт, секретарь прусского посольства в Петербурге. «Россия при Петре Великом».) Так было в начале царствования Петра, при Петре. Но вскоре после его смерти изменилась психология служивого сословия — оно стало служить из чести. Помните, как несравненный Портос в известном романе на вопрос, почему вы деретесь, отвечал: «Дерусь… просто потому что я дерусь!» До Петра никакой дворянин так ответить в принципе не мог. При Петре стали появляться люди, способные ответить так. А после Петра, после того, как установилась империя, иначе себя уже никто не мыслил. Скажем, сто лет спустя после петровской эпохи блестящий кавалерийский генерал Кульнев ответил: «Матушка Россия тем хороша, что все-таки в каком-нибудь углу ее да дерутся». Допетровский дворянин так в принципе даже подумать не мог. А уже спустя сто лет после Петра, благодаря тому импульсу, который он дал государству Российскому, привилегированное сословие рассуждало именно так.

«ЗС»: Какими методами Петр Первый преобразовывал страну?

С. Э.: Как сказал в свое время классик: «Петр боролся с варварством варварскими методами». Уже, скажем, в эпоху Просвещения, то есть во второй половине XVIII века, петровское время казалось диковатым, некультурным, абсолютно антигуманным. Это так. Но к тому моменту люди уже были иные. Какое-то время назад я стал читать воспоминания иностранцев о России времен Петра. Они поражались нечувствительности россиян к наказаниям. Ловили фальшивомонетчиков и заливали им в горло расплавленный свинец. Страшная смерть. Причем это делалось публично на глазах многих. Но это никого не останавливало — фальшивомонетчики продолжали делать свое дело. После того, как Петр с победой закончил Великую Северную войну, он праздновал победу не только в Петербурге, но и в Москве. Причем в Москве он тогда находился довольно долго — это был 1722 год — устраивал ассамблеи, пиры, на которых вино лилось рекой, и оставаться там трезвым считалось неприличным. Да и невозможно было остаться трезвым — царь следил, чтобы никто не отлынивал. Так вот в Москве он следил за тем, чтобы ассамблеи не затягивались надолго, потому что он знал, что старая столица кишит разбойниками. Он понимал, что поздние путники могут быть ограблены, убиты. И были такие случаи. На подъездах к Москве, в лесах было множество разбойников. И дороги были небезопасны, помимо того, что они были плохие. С лихими людьми боролись достаточно жестокими методами — их предавали колесованию. А что такое колесование? Преступника растягивали на косом кресте, андреевском, перебивали чем-то тяжелым руки-ноги, а потом вплетали в спицы колеса и оставляли умирать. Иногда человек неделю умирал в муках. Из милости могли отрубить голову, чтобы он не мучился. «15 человек преступников, недавно приведенных [в Москву] и обличенных в измене, колесованы; затем отрублены были головы тем, которые еще жили после этого мучения» (Иоганн Корб, секретарь австрийского посольства. «Дневник путешествия в Московское государство»). И тогда голову казненного преступника натыкали на шест. И эти казни никого не останавливали. Публичная казнь была, скорее, развлечением для простонародья.

«ЗС»: Жители европейских городов тоже воспринимали казни как развлечение. Приговоренных к смерти лишали жизни при большом стечении народа.

С. Э.: Да, время было дикое, и Европа немногим отличалась от России. Но я хочу подчеркнуть: иных способов, кроме варварских, тогда не было. Идеи гуманизма несколько позднее появились, и в Европе, и в России. Еще хотелось сказать вот что: Александр Первый — гуманнейший из российских правителей, взявший Париж. Уже после войны он ехал по Малороссии и увидел, какие там плохие дороги. И сделал выговор генерал-губернатору князю Репнину-Волконскому, старшему брату декабриста Волконского: почему не чинят дороги? А Репнин-Волконский ему сказал: Ваше Величество, был неурожай, у крестьян нет хлеба, я не рискнул выгонять их на общественные работы. На что царь ему назидательно заметил: «То, что сосут у себя дома, сосали бы, строя дорогу». Вот именно так, именно с этим глаголом. А это спустя сто лет после Петра. «Ужасный век, ужасные сердца», — иначе не скажешь. Нам трудно вжиться в психологию людей той эпохи, мы иные.

«ЗС»: Возвращаясь к статусу государственной службы, который Петр поднял на серьезный уровень. При нем еще отлынивали от государственной службы?

С. Э.: Конечно, отлынивали. Еще как отлынивали. Петр жестоко наказывал за это. «Богдану Михайлову сыну Тевешову учинено наказанье: бит кнутом за то, что отбивался от пехотного строя, а добился было к межевому делу, и заорлен», то есть на его теле раскаленным железом поставлено клеймо с государственным клеймом в виде орла. Все равно пытались отлынивать. Но вот что интересно: при Елизавете, его дочери, все уже стремятся служить. При Екатерине не служащий дворянин воспринимается как белая ворона, хотя уже есть манифест о вольности дворянства. Это было стыдно — не служить, это было стыдно — не иметь чина. Понятно, что в Москве была масса бездельников, каких-нибудь отставных корнетов гвардии или отставных поручиков, если состояние позволяло им так жить. Но социальный статус этих людей был крайне низок. Чин играл роль. В церкви становились по чинам, лошадей на почтовых станциях давали по чинам. И так далее. То есть, человек, имеющий низкий чин, постоянно свою мизерабельность ощущал. И это было важно. «Чины сделались страстию русского народа…» (А. С. Пушкин).

«ЗС»: Какое «наследство» досталось Петру от его отца, царя Алексея Михай­ловича? В какой степени Петр им воспользовался? И в какой — опирался на собственные идеи и замыслы, на то, что ему удалось увидеть в заграничных поездках?

С. Э.: Имело место и то, и другое. Конечно, было и отцовское наследство, потому что уже Алексей Михайлович начал приглашать иностранцев на русскую службу, стал формировать полки иноземного строя. Да и стрелецкие полки — это была регулярная армия, достаточно эффективная для своего времени. Алексей Михайлович пытался строить флот: первый русский военный корабль «Орел» был спущен на воду при Алексее Михайловиче. И Петру даже говорили, что, строя флот, он продолжает дело своего отца. Понятно, что пребывание молодого Петра в Немецкой слободе, общение с иностранцами тоже сыграло немалую роль — он увидел другой мир. А позже, в путешествиях, он увидел Европу. И все вместе это стало неким плавильным котлом, из которого вышел незаурядный государь. Я не стал бы противопоставлять одно другому. Но то, что он не сделал, в отличие от Алексея Михайловича — он не привел в порядок законодательство. Тут стоит привести знаменитую цитату Пушкина о том, что у Петра было два вида указов: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, — вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика». При этом одни нормы противоречили другим. Их надо было кодифицировать, но это сделал только Николай Первый. А Петр об этом не задумался. И это была колоссальная упущенная возможность, потому что, к сожалению, в Российском государстве правовая культура не отличалась высоким уровнем. Жили не по закону, жили по душе и судили по душе, как в «Горячем сердце» у Островского. И когда в 1809 году присоединили Финляндию, то любой мало-мальски грамотный финский крестьянин знал, что он защищен законами. А в России даже у образованных людей не было уважения к закону. Повторяли фразу князя Вяземского: «Суровость российских законов компенсируется не­обязательностью их исполнения». Это серьезная издержка петровских преобразований, которая потом сказывалась в течение долгого времени. Хочу сказать еще одну вещь, на которую обычно не обращают внимания. Мы все так или иначе демократы, никто из нас не жил при монархическом правлении. И нам неведома психология человека, живущего при монархии. В чем главная задача правящего государя? Она заключается в том, чтобы обеспечить передачу власти законному наследнику. Если нет всеми признанного законного наследника, начинается смута. Так было после смерти Ивана Грозного и так было после смерти Петра. Когда казна полна золота, когда успешно развивается экономика — это замечательно. Когда процветает торговля — прекрасно. Когда сильная армия — это очень хорошо. Но если при этом нет законного наследника — это очень плохо. По сути, это перечеркивает все остальное. И, на мой взгляд, Николай Первый заслуживает всяческих похвал, потому что, имея нескольких сыновей, он готовил старшего из них к грядущему царствованию, и мы получили в итоге Александра Второго — Освободителя. Это был единственный государь из всей династии Романовых, которого по-настоящему готовили к управлению государством.

Петр сына Алексея умертвил. Как именно, в данном случае не важно. Главное, что законный наследник престола оказался мертв. Сын от Екатерины умер в младенчестве. Кому должен перейти престол? И то, что император не обеспечил транзит власти, в значительной степени перечеркнуло все сделанное им. «Отдайте все…» — успел сказать он перед смертью, но не успел произнести имя преемника. Посмотрите, сколько было потом дворцовых переворотов. А виноват в этом только Петр. И что еще немаловажно: в Европе очень следили за родословной, а бояре Романовы были абсолютно неродовиты. Как писал один из иностранцев, ни в одном немецком университете царь Михаил, с которого началась династия Романовых, не смог бы доказать свои права на престол. Вот почему, когда Петр захотел выдать свою дочь Елизавету за французского короля, в Париже просто пожали плечами. Петр даже не смог выдать ее замуж за одного из герцогов из младшей ветви правящего дома. Подобный брак считался в Европе совершенно невозможным. Лишь по прошествии ста лет Николай Павлович, великий князь, будущий Николай Первый, стал зятем прусского короля. А там родословная — о‑го-го. Этот аспект кажется нам несущественным, но он был весьма существенным для людей, которые жили в то время.

«ЗС»: В адрес Петра Первого нередко звучали упреки, что он ограничился только техническим и технологическим перевооружением страны, дав мощнейшей толчок ее промышленному развитию, но при этом не воспользовался опытом, приобретенным во время заграничных поездок, чтобы произвести социальные реформы. Навряд ли Петр мог отменить крепостное право, но облегчить положение крепостных крестьян было в его силах. Как и дать некоторые гарантированные законом права дворянам. Чем могло быть вызвано то, что он это не сделал? Непониманием, что такие реформы полезны для России? Или, на­оборот, пониманием, что подобные реформы невозможны в подвластной ему стране?

С. Э.: Касательно того, что Петр мог облегчить положение крестьян, — досужие домыслы. «Страдания и вздохи подданных у него мало или совсем не принимались в соображение, … он смотрел почти на всех людей так, как будто бы они были созданы только для его потехи». Петр вообще об этом, о страданиях россиян, не думал. Он, что называется, снимал три шкуры, а хотел бы снимать семь шкур с мужика. Он абсолютно не думал о том, что нельзя до бесконечности стричь шерсть. Скажем, он сам признавался в том, что ничего не понимает в торговле. В военном деле он понимал, освоил массу ремесел, любил дергать зубы и считал себя великим хирургом. Чем страшно пугал подданных. В Кунсткамере хранится целая коллекция здоровых зубов, которые он надергал. Но в экономике ничего не понимал. Как и в хозяйственной жизни, в торговле, в денежном обращении. Есть такое понятие «стопа» — это пуд меди, и сколько монет можно из него начеканить. Пуд — это 16 килограммов, и полновесная монета — это когда из одной стопы или из одного пуда чеканят монет на 8 рублей. То есть одна копейка весит 2 грамма. А в конце царствования Петра из одной стопы чеканили 40 рублей. Царь подорвал финансовую систему страны тем, что приказал чеканить легковесные монеты, абсолютно не задумываясь о последствиях своего решения.

У Петра были определенные преобразовательные планы. И он реализовывал их, не считаясь с издержками. Вот он построил флот в Воронеже, на это пошли вековые дубы, а потом флот сгнил, а потом в течение ста лет у нас не было полноценных дубов для строительства кораблей. Потому что дуб растет медленно. Он основал Петербург, но разорил Архангельск, который вполне мог выполнять функцию крупного торгового порта. Прусский дипломат Фоккеродт, современник неистового реформатора, утверждал: «Петр I гораздо лучше пособил бы своим пользам и был бы в состоянии совершить гораздо более великие дела, если бы оставил в кармане подданных те изумительные суммы, какие затратил на флот, или употребил бы их на умножение сухопутного войска». И в наше время есть поле для дискуссий — какой ценой были проведены разные преобразования Петра. Но сам Петр о цене не думал.

«ЗС»: Давайте вернемся к вопросу о том, что Петр во время заграничных поездок, видя высокий уровень раз­вития промышленности, технологий в Голландии, Англии, Дании, никак не связал это с тем, что люди там свободны, что их права защищены законами, что их инициатива ничем не скована, что дает основу для развития экономики.

С. Э.: Петр не мыслил в таких категориях. Тем более, что в России долгое время свобода была тождественна своеволию. Петр прекрасно понимал, что если не будет жесткой централизованной власти, будет полнейшее безначалие, которое закончится смутой. Кстати, в начале царствования Петра были мятежи. И были казни. И память о безначалии, память о смуте была жива. И было понимание, что зародыш смуты надо давить в самом начале. Поэтому ни о какой свободе, ни о каких правах, ни о каких гарантиях речи быть не могло. Это всё понятия более позднего времени. Вспомните, когда «верховники» где-то в 1730‑м году захотели ограничить самодержавие и ввести какие-то гарантии для верхнего слоя политического класса, основная масса дворянства возмутилась и потребовала сохранения не­ограниченного самодержавия. Так что упомянутые вами права были совсем ни к чему петровскому дворянству.

«ЗС»: Было ли «наследство» Петра Первого использовано в полной мере сменившими его правителями России? Сколь долго сказывалось влияние Петра на судьбе Российской империи? В чем оно проявляется в наши дни, помимо государственного устройства, уже упомянутого вами?

С. Э.: Я хочу сказать, что Петр по сию пору — наш современник. Он даже в гораздо большей степени наш современник, чем был им сто лет назад. Потому что, всматриваясь в лицо Петра, мы пытаемся понять себя нынешних. И импульс к самопознанию был дан нам именно Петром Великим. Тут ни убавить, ни прибавить. С другой стороны, мы живем в иную эпоху, когда ценность отдельной человеческой личности не может рассматриваться как исчезающе малая величина, когда прочно утвердились идеи гуманности. И мы задумываемся о цене преобразований, мы стараемся минимизировать издержки. Мысль о том, что необходимо минимизировать издержки государственного строительства, Петру просто не приходила в голову. Ему могла прийти мысль о том, как увеличить государственные доходы. Как деньги из карманов подданных переправить в казну государства. А мы думаем и об интересах отдельного человека, потому что мы уже понимаем, что государство сильно тогда, когда у него обеспеченные подданные или граждане, когда они не разорены. И в этом смысле мы ушли от Петра. Диалектика в чистом виде. В чем-то мы осознаем кровную связь с Петром, несмотря на прошедшие 350 лет, а в чем-то понимаем, что ушли вперед. Что уже невозможно управлять с помощью Петровской дубинки. Что нужны иные методы.

Беседовал Игорь Харичев.