Слово о Лермонтове

Слово о Лермонтове

Михаил Юрьевич Лермонтов родился 3 (15) октября 1814 года в семье армейского капитана Юрия Петровича Лермонтова и Марии Михайловны Арсеньевой. Русская ветвь рода Лермонтовых вела свое начало от Георга Лермонта, выходца из Шотландии. В эпоху Смуты начала XVII века он оказался в составе шведского ополчения в России, принял русское подданство и, отличившись на службе, получил поместье в Галичском уезде Костромской губернии. Внуки Георга называли своим предком шотландского вельможу Лермонта, из числа «породных людей Английской земли». Ту же фамилию носил легендарный шотландский поэт-пророк XIII века Томас Лермонт. Вальтер Скотт посвятил ему балладу «Томас рифмач».

Однако к началу XIX века род Лермонтовых совершенно обрусел. Поэт С.Н. Марков в стихотворении «Прадеды» писал о «костромских» Лермонтовых так:

Не сосчитать всех звеньев
Трудного их пути.
На Нею-реку, в Парфентьев
Им довелось прийти.
И завели починок
Они в стороне глухой,
Перепахали суглинок
Березовою сохой.
Сдвинули с места горы,
Горе свалили с плеч,
Из Джорджей – вышли в Егоры,
Нашу познали речь.

Юрий Петрович Лермонтов пленил свою богатую невесту красотой и русским добродушием. Несмотря на решительные протесты властной и гордой матушки, Елизаветы Алексеевны Арсеньевой (урожденной Столыпиной), дочь ее Мария вышла замуж.

Но семейная жизнь супругов Лермонтовых была омрачена недоброжелательством и постоянными ссорами Елизаветы Алексеевны со своим зятем.

В 1817 году Мария Михайловна заболела скоротечной чахоткой и умерла в возрасте 21 года, оставив своего единственного сына сиротой. «Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать», – записал Лермонтов в своем дневнике. Стихотворение «Ангел» (1831), вероятно, навеяно поэту смутным воспоминанием о небесных звуках материнской песни, которая не раз звучала над его колыбелью:

По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел;
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.

Бабушка решительно отказала Юрию Петровичу в желании оставить сына у него, ссылаясь на бедность армейского капитана. Сразу же после смерти матери она разлучила Михаила с отцом и увезла в свое имение Тарханы Пензенской губернии. Редкие свидания с отцом оставили в душе Лермонтова глубокую рану:

Ужасная судьба отца и сына
Жить розно и в разлуке умереть,
И жребий чуждого изгнанника иметь
На родине с названьем гражданина!

Все это способствовало раннему пробуждению в Лермонтове душевных противоречий, напряженного самоанализа. К тому же в детстве он много болел. В неоконченной автобиографической повести Лермонтов писал: «Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей», я «начал их искать в самом себе… В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между подушек», я «уже привыкал побеждать страдания тела, увлекаясь грезами души».

Находишь корень мук в себе самом,
И небо обвинить нельзя ни в чем, –

пишет юный Лермонтов в стихотворении «1831-го июня 11 дня». –

Я к состоянью этому привык,
Но ясно выразить его б не мог
Ни ангельский, ни демонский язык:
Они таких не ведают тревог,
В одном все чисто, а в другом все зло.
Лишь в человеке встретиться могло
Священное с порочным. Все его
Мученья происходят оттого.

Отдаваясь последовательному и бесстрашному самоанализу, Лермонтов обнаруживает корень противоречивости и дисгармоничности внутри самого человека, совмещающего в своей онтологической глубине «священное с порочным». Главный источник мук и бед Лермонтов видит не во внешних обстоятельствах, а в болезненном состоянии, в котором находится человеческая душа.

С юных лет познавая противоречивую природу человека, Лермонтов врывается в русскую поэзию как воин, подхвативший знамя из рук поверженного собрата. В стихотворении «Смерть поэта» (1837) он грозит врагам Пушкина Страшным Судом, от которого не уйдут они за гробом. И тут же, в 1837 году, поэта наказывают за дерзость ссылкой на Кавказ. Повторяется то, что было и с Пушкиным: две ссылки и – смерть на дуэли, похожей на сознательное, рассчитанное убийство. Только четыре года прожил Лермонтов с рокового январского дня 1837 года. Но эти четыре года составили целый этап в развитии русской литературы. Лермонтов оказался не только преемником Пушкина, но и гениальным его продолжателем. О глубоком отличии его от Пушкина свидетельствует уже тот образ погибшего поэта, который Лермонтов создает в своих стихах. Этот образ далек от реального облика Пушкина, который не мог по складу своей души умереть «с напрасной жаждой мщенья».

В стихотворении «Пророк» (1841) Лермонтов дает пушкинскому взгляду на судьбу поэта более трагичное осмысление. Лермонтовский Пророк пытается исполнить на деле ту Божественную миссию, которая завещана Пророку Пушкина – «И, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей»:

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Вместо сердечного отклика на свои огненные глаголы Пророк Лермонтова встречает ненависть и презрение.

В слабости своей люди не хотят прислушиваться к его словам, зовущим на подвиг. Слабовольным и ленивым, им гораздо легче обвинить Пророка в гордости и неуживчивости, чем взять на себя тяжкий крест борьбы со злом. И поруганный Пророк вынужден оставить людей:

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром Божьей пищи.

В своем «Пророке» Лермонтов предвосхищает проблемы, остро поставленные и разрешенные Достоевским. В «Братьях Карамазовых» Инквизитор, богоотступник, будет упрекать самого Христа в гордости, ибо Он, по мнению Инквизитора, дал людям слишком высокие и непосильные идеалы. Толпа, побивающая пророка каменьями, так же оправдывает свои гонения на правдолюбца: «Он горд был, не ужился с нами!». Лермонтов говорит о трагической судьбе высокой поэзии, зовущей человека на трудное дело и часто остающейся не понятой и не принятой людьми. Такого неверия и гордого презрения к людским слабостям не знала поэзия пушкинской эпохи, более доверчивая к жизни. Молодость Пушкина совпала с торжеством России в Отечественной войне. Эту молодость окрылял исторический оптимизм. «Звезда пленительного счастья», светившая Пушкину, в эпоху Лермонтова исчезла с русского горизонта.

Мы говорим об универсальности и «всемирной отзывчивости» пушкинского гения. Лермонтов как будто бы унаследовал от него широту ренессансного творческого диапазона: он и поэт, и прозаик, и лирик, и драматург, и создатель лиро-эпических поэм. Кроме того, он еще и замечательный художник, и незаурядный музыкант. Одним словом, личность широкая и универсальная, на которой еще лежит отблеск пушкинской эпохи. Но обратим внимание: есть важное отличие творчества Лермонтова от пушкинского. В поэзии Лермонтова от юношеских опытов до зрелых стихов варьируется, уточняется и углубляется несколько устойчивых тем и мотивов.

У Пушкина южного периода встречается стихотворение «Демон». Но этот образ появляется у него всего лишь один раз, в разгар довольно скоро изжитого увлечения поэзией Байрона. У Лермонтова наоборот: образ Демона настолько захватывает его, что проходит через все творчество, начиная с раннего стихотворения и кончая поэмой «Демон». Эта поэма имеет восемь редакций, в которых образ Демона все более и более обогащается, уточняется и проясняется от одной редакции к другой.

Главным мотивом, движущим всеми поступками и переживаниями Демона, является непомерная гордыня, приносящая ему бесконечные страдания и всякий раз ставящая предел его благим порывам. Лермонтов предчувствует в поэме назревающую трагедию русского безбожия и русского «нигилизма».

В 1830 году он пишет пророческие стихи «Предсказание», в которых ему грезится будущий ХХ век:

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пищей многих будет смерть и кровь…

Уступая Пушкину в тематическом многообразии, Лермонтов активизирует в поэзии и прозе психологическое начало. Поэт открывает историческую значимость самых интимных, самых сокровенных переживаний человека. История дышит у него не только в грандиозных событиях или глубоких социальных переворотах. Она обнаруживается в том, как думает и что чувствует «герой своего времени», как он любит, как ненавидит, как дружит или ссорится, как видит мир. По состоянию отдельной души можно судить о положении общества, государства, нации в ту или иную историческую эпоху. В стихотворении «Дума» (1838) Лермонтов говорит:

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.

Лермонтов видит слабые стороны людей эпохи тридцатых годов в «самопознании». Это «самопознание» – плод неверия. Оно болезненно разрастается именно в неверующей душе. Усиленно сознающая себя личность убивает в себе волю, гасит энергию действия. Бесконтрольный самоанализ приводит к тому, что жизнь отчуждается от человека, превращается в «пир на празднике чужом».

К «Думе» примыкает «И скучно и грустно…» – стихотворение, дышащее горьким одиночеством и неприкаянностью:

И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды…
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят – все лучшие годы!
Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и все там ничтожно…
Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, –
Такая пустая и глупая шутка…

В этих стихах наивно усматривали обличение пустого общества, в котором задыхается живой человек. Напротив, обличение здесь обращено внутрь героя, решившегося на горькую исповедь-самопознание. Трагизм человека глубок в силу коренных противоречий земной жизни, обрекающей на уничтожение и смерть все лучшие и добрые чувства. Если рассматривать земную жизнь как единственное, что дано человеку, тогда все в ней начинает терять свой смысл. Любовь не может быть вечной, ибо человек смертен, да и все в жизни переменчиво: «А годы проходят – все лучшие годы!».

Не потому ли рядом со стихами «И скучно и грустно…» стоит у Лермонтова «Молитва» (1839):

В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть:
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть <…>
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко –
И верится, и плачется,
И так легко, легко…

Этой спасительной веры и молитвы нет у близкого Лермонтову, но потерявшего себя Печорина. Мотив трагического отчуждения Печорина от русских духовных корней входит в роман вместе с образом Максима Максимыча. Обычно роль простодушного штабс-капитана сводят к тому, что этот герой, не понимая глубины печоринского характера, призван дать ему первую, самую приблизительную характеристику. Думается, однако, что значение Максима Максимыча в системе образов романа более весомо. Еще Белинский увидел в нем воплощение русской натуры. Своим присутствием в романе Максимыч оттеняет болезненную двойственность Печорина. «Картина выходит особенно яркой благодаря архитектонике романа, – замечал автор энциклопедической статье о Лермонтове А.С. Долинин. – Максим Максимыч нарисован раньше, и когда потом проходят действующие лица из «Дневника Печорина», то им все время противостоит его великолепная фигура во всей своей чистоте, неосознанном героизме и смиренномудрии – с теми чертами, которые нашли свое дальнейшее углубление у Толстого в Платоне Каратаеве, у Достоевского в смиренных образах из «Идиота», «Подростка» и «Братьев Карамазовых»».

Русский интеллектуальный герой второй половины XIX века, вслед за Лермонтовым, откроет в этих «смиренных» людях религиозную глубину и почву для своего обновления. Лермонтовский Печорин встретился с таким человеком и прошел мимо. Сам Лермонтов мимо не прошел. Путь лирического героя его стихов через поиски и сомнения идет к поэтизации русской души и русского чувства Родины.

В стихотворении «Родина» поэт называет свою любовь к России «странной», потому что корни ее глубоки, неподвластны рассудку. Лермонтов утверждает русское, сердечное чувство патриотизма, таящееся в глубине души, не броское и лишенное гордыни. Лермонтов говорит, что все обычные атрибуты патриотизма – «темной старины заветные преданья», «слава, купленная кровью», гордость за отечество и преданность ему – еще не составляют глубинного ядра такой любви, они лежат на поверхности. Он не отрицает этих чувств, как принято считать, но говорит, что первичный источник любви к родине у русского человека не головной, а сердечный. Именно его и пытается выразить Лермонтов в своих стихах.

Прежде всего он воссоздает образ России, схваченный как бы с высоты орлиного полета:

Но я люблю – за что, не знаю сам –
Ее степей холодное молчанье,
Ее лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям…

И вдруг приникает к родной земле с ее проселочными дорогами, с приметами неброской, но одухотворенной красоты:

Проселочным путем люблю скакать в телеге
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень.

Детали и подробности дорожных впечатлений – «чета белеющих берез», «жнивье», то захудалые, крытые соломой избенки, то приметы довольства и труда в «полном гумне», в «резных ставнях» – скользят и сквозят в пространстве, сливаясь с целостным образом России, масштаб и безбрежная широта которого заданы в самом начале.

Точные детали сочетают в себе конкретность с глубоким психологизмом, поднимающимся до художественной символики. Таковы, например, «дрожащие огни печальных деревень».

С одной стороны, это живописно-пластический образ, передающий движение путника по холмистому ночному проселку, когда огоньки вдали то появляются, то исчезают. И одновременно с этим возникает щемящая душу печаль от слабо теплящейся жизни, затерянной в дальних далях, в необозримых пространствах России. Таков трепетно-скудный свет лучины в светце, мерцающий вечерами в окнах деревенских изб.

Скоро на смену ему придет Некрасов – поэт, прислушивающийся к говору мужичков, включающий этот говор в свои стихи. В разговоре с П. Григорьевым Некрасов как-то сказал: «Да, я увеличил материал, обрабатывавшийся поэзией, личностями крестьян… Лермонтов, кажется, вышел бы на настоящую дорогу, то есть на мой путь, и, вероятно, с гораздо большим талантом, чем я, но умер рано…»

Последние стихи Лермонтова полны роковых предчувствий. Таков, например, «Сон», написанный в Пятигорске, где поэт на пути к месту службы был оставлен военным врачом для лечения:

В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.

На водах оказался тогда однокашник поэта по юнкерской школе Николай Мартынов. Этому «приятелю» хватило язвительной шутки, на которые Лермонтов никогда не скупился, чтобы спровоцировать дуэль. 15 июля 1841 года, около семи часов вечера, началась буря с молнией и громом. И в это самое мгновение отказавшийся стрелять в соперника Лермонтов был убит Мартыновым выстрелом в грудь, навылет… Поэт скончался, не приходя в сознание.