Научно-популярный журнал, издается с 1926 года

«Культура — условие выживания»

«Культура — условие выживания»

«Знание-Сила»: Что вы вкладываете в понятие культуры? Какова роль культуры в жизни человечества?

Игорь Яковенко: Культура — категория многосложная, единого ее определения нет. Существующие определения схватывают разные стороны этого явления. Для культуролога это прежде всего — системная целостность некоторых надбиологических механизмов, которые решают две общебиологические задачи: борьбу вида homo sapiens за расширение экологической ниши и увеличение численности. Зайцы, волки или обезьяны решают названные задачи в рамках биологических стратегий и механизмов. Человек в акте антропогенеза обрел культурные механизмы решения этих универсальных задач, которые накладываются на исходно присущие ему биологические программы и потенции.

По оценкам специалистов, земной шар может прокормить от 6 до 8 миллионов человек, живущих в системе присваивающей экономики. Нас сейчас около 7 миллиардов — на три порядка больше. Биологический баланс превышен именно потому, что в акте антропогенеза возник феномен культуры.

Антропологическая традиция относит к культуре все, что создано руками и сознанием человека: совокупность материальных и интеллектуальных продуктов. Мне эта трактовка представляется узковатой. Она не схватывает телеологии, то есть не отвечает на вопрос: «Зачем существует культура, механизмом чего служит?» Конечно, все, что создано человеком, то есть объективировано в его деятельности, принадлежит культуре. Однако и само сознание входит в понятие культуры. Оно воспроизводит и порождает культуру, но и само оказывается ее продуктом. Человек созидает культуру, но сам он выступает главным ее порождением.

«З-С»: А нельзя ли к культуре подойти со стороны модной сейчас науки — синергетики? Культура помогает людям объединять усилия и достигать результатов, которых порознь мы никогда бы не достигли…

И.Я.: У меня нет конфликта с синергетическим видением мира. Понять культуру без теории самоорганизации невозможно. Но я бы хотел вернуться к определению культуры и прояснить, что такое «надбиологические», или не сводимые к биологическим, механизмы.

Представим себе два вида хищников с равными или сопоставимыми биологическими характеристиками, такими как: вес, зрение, обоняние, скорость бега, реакция, клыки. Как мы понимаем, биологические характеристики внутренне связаны и для данной конфигурации всегда находится на пределе. Скажем, бежать еще быстрее эволюция данного вида не позволяет. Какие же резервы конкуренции возможны для рассматриваемых нами хищников? Я защищаю тезис: в преимущественном положении окажется вид, обладающий более гибкой и более дифференцированной программой поведения. Чем гибче и детальней пакет программ, чем шире класс ситуаций охватываемых специальной — а значит, и наиболее эффективной — программой поведения, тем выше конкурентные преимущества носителя такого пакета. Биологическая детерминация программ поведения животных предлагает сравнительно жесткий и узкий набор программ. Культура формирует неизмеримо более широкую, гибкую и вариабельную систему программ поведения человека.

Поведение животного задает совокупность инстинктивных программ. Все эти программы исключают категорию смысла, с которой работает сознание человека. Этологи ставили интересный эксперимент: в воздухе над курицей с выводком цыплят протаскивают муляж коршуна. Поведение адекватное — курица и цыплята пугались и срочно прятались. Когда же над выводком протягивали того же коршуна хвостом вперед, куры не реагировали. Попросту говоря, куры не знают, что такое коршун. На уровне биологической памяти кур записан обобщенный, архетипический образ хищной птицы. Предъявление этого образа активизирует программу реакции. Но тот же образ, предъявленный «задом наперед», не прочитывается.

Сознание человека оперирует смыслами. Для нас тигр, предъявленный хвостом вперед или вверх ногами, останется тигром. И это — революционный скачок, фиксирующий двуединый акт антропогенеза и культурогенеза. В чем же эволюционное преимущество перехода психики человека к работе со смыслами? Их множество. Укажем основные:

1. Биологически детерминированные программы фиксируют условия своей актуализации в виде перцептивных образов. Образы эти маркируются запахами, видимым обликом, звуками, типом перемещения в пространстве, оставленными следами и т.д. Дальше идет сама программа действий: нападать, убегать, кормить… Такой способ фиксации требует большого объема памяти. Если в том же объеме памяти заложить базовый словарь, соотносящий знак с образом денотата, то на языке зафиксированных смыслов можно составить намного больше программ. Плотность «упаковки» информации резко возрастает.

2. Базовый словарь позволяет создавать новые, производные и более сложные понятия, а значит, и новые программы. Перед нами — открытая и развивающаяся система. Языки первобытных племен насчитывают 3 — 5 тысяч слов. Количество фраз, которые можно создать из такого количества слов, исчисляется миллионами. Иными словами, можно создавать гигантское программное обеспечение человеческой деятельности.

3. Действия человека осмыслены, а значит — обратная связь неизмеримо более гибка и эффективна. Она позволяет менять программы, совершенствовать их, варьировать, соединяя фрагменты отдельных программ, и т.д.

4. Передача программ происходит не генетически, а культурно, не только в рамках научения — оно есть и у животных, — но и обмена смыслами и обсуждения. В живой природе носитель неэффективной программы погибает, в культуре — получает шанс освоить новую программу поведения.

Благодаря всему этому не самый сильный, быстрый и зоркий человек обрел решающие конкурентные преимущества по отношению к животным, которые существуют в рамках биологических программ.

«З-С»: Представители разных профессий, как правило, ставят культуру в подчиненное положение: экономист, скорее всего, скажет нам, что экономика определяет культуру, преподаватель поставит вперед образование…

И.Я.: Экономика и образование — части того, о чем я говорил. Это аспекты борьбы за расширение экологической ниши и увеличение численности вида. Надо сказать, что существует неизбежная профессиональная деформация сознания. Для экономиста главное и определяющее — экономика, для учителя — образование, для священника — церковь и феномен веры. Это нормально. Люди видят мир через призму профессии. Другое дело, что, скажем, Шекспира, Микеланджело или Аристотеля трудно увязать в нашем сознании с борьбой за расширение численности вида homo, но надо уметь увидеть эту связь. Высокая культура, абстрактное мышление, сложные технологии, в конечном счете, служат той же фундаментальной телеологии.

А расхожее, бытовое представление о культуре гораздо уже. Можно говорить и о нем. Но мы не должны упускать из сознания главного.

«З-С»: Экономика тоже влияет на культуру, хотя она сама — порождение культуры.

И.Я.: Когда мы говорим об экономике, надо помнить о том, что первичны культурные ценности. Они задают тренды человеческой активности. Культура может быть ориентирована на минимизацию человеческих потребностей и воспроизводство универсума в качественно неизменном виде — эти ориентиры рождают одну экономику. А может ориентироваться на безграничное расширение потребностей и инновации — из этого вырастет совершенно иная экономика.

Те ценностные тренды, которые были заложены в европейской цивилизации, породили вал изобретений, феномен науки Нового времени, европейскую промышленность. Ничего подобного в Китае, который старше Европы, не родилось. Не родилось и в исламском мире. Дело не в талантах тех или иных народов, а в конструкции их культур. Она не порождала соответствующие тренды.

Когда мы пользуемся понятием «культура», надо иметь в виду, что у него два значения: культура как родовая характеристика человечества и человека — то, с чего мы начали разговор, — и культура как характеристика локальных цивилизаций. На этом — втором уровне — надо говорить о цивилизационных различиях, о национальных культурах, хотя часто ряд национальных культур входит в одну цивилизацию.

Внутри генеральной стратегии человека, отличающей его от остальной живой природы, складываются разные модальности этой стратегии. Это крайне интересная проблема. Культура человечества дробится на локальные цивилизации, национальные культуры, субкультуры… Конкретная культура задает представление о том, как должно жить, а как не должно. Она формирует нашу психику, интеллект, направление мышления…. «Культура вообще» — такая же абстракция, как и «человек вообще».

Мировая цивилизация скорее — идеологический конструкт. Реально существует совокупность цивилизаций. В этой совокупности есть доминирующая цивилизация, которая во многом задает стиль жизни на Земле в эпоху своего доминирования.

«З-С»: Есть некоторые культурные ценности, которые определили развитие западноевропейской цивилизации как наиболее успешной в плане развития экономики, науки, технологий…

И.Я.: По крайней мере, сейчас. В эпоху античности успешными были сначала греческая, потом римская цивилизация.

Это огромная тема.

Предельно обобщая, можно выделить главное отличие: все традиционные цивилизации социоцентричны. Они строятся вокруг образов и символов целого, как бы оно ни обозначалось: государство, народ, партия, сакральная власть, традиция… Европейская же цивилизация персоноцентрична. Она строится вокруг отдельного человека, гражданина, учреждающего и воспроизводящего государство. Иными словами, отдельный человек, его законные права, свободы, интересы стоят в основаниях конструкции социкультурного космоса.

Эти положения могут показаться абстрактными. Но у них есть абсолютно конкретное выражение. В европейской цивилизации законная частная собственность священна и неприкосновенна. Дело в том, что собственность — это социальный базис личностной автономии. Собственник независим от отдельных лиц или властных институтов. Поэтому в традиционных, восточных обществах собственности нет. Есть держание, условная собственность. На Востоке власть неотделима от собственности. Есть такое понятие: «власть-собственность», его используют антропологи, экономисты, культурологи. По существу, власть в традиционном обществе владеет всем, в том числе и подданными, позволяя им наживать какое-то имущество, которое в любой момент можно отнять.

«З-С»: Когда другие культуры заимствуют у цивилизации Запада поверхностные черты — мобильную связь, интернет, самолеты, — но не воспринимают фундаментальных вещей: приоритета частной собственности, уважения к личности, — получается, что взаимодействие культур не носит продуктивного характера?

И.Я.: Вы абсолютно правы. Но у этой проблемы есть диахронное измерение. Ее надо исследовать на длительных временных дистанциях.

Разбираясь, в чем состоят качественные отличия Запада от традиционного Востока, ученые пришли к модели двух институциональных структур или комплексов — азиатского и западного. Их называют «институциональными матрицами». В Азии это — сакральность власти, власть-собственность, редистрибуция (то есть властное перераспределение изъятого у работника продукта труда). На Западе — частная собственность, власть как феномен, рождаемый в рамках гражданского взаимодействия, демократия и рынок. Частная собственность не существует без рынка. Она же в силу своей природы связана с демократическими правовыми институтами. Сакральная власть лежит над законом, гражданская власть подчиняется закону. Эти матрицы внутренне устойчивы, противостоят внешним воздействиям и самовоспроизводятся после любых катаклизмов.

Поэтому традиционные общества склонны адаптировать отдельные технологии. Но у модернизации своя логика. Можно, вслед за известным демографом А.Г.Вишневским, говорить о консервативной модернизации.

Она имела место в СССР и в царской России, по крайней мере, до Александра II. Ее суть — в восприятии технологий, инфраструктур при полном отторжении идей и институтов, порождающих эти технологии и инфраструктуры. Инфраструктуры — это дороги, образование, в том числе высшее, наука, но это выхолощенная, мертвая наука и такое же образование. Они обречены быть ведомыми, ибо не порождают лавинообразно инноваций. Потому что нет частной собственности, авторского права, независимого суда и всего остального, что обеспечивает динамику в рамках институциональной матрицы Запада.

Поэтому консервативная модернизация никогда не завершается. Ведь завершается модернизация переходом от имманентно статичного либо экстенсивного общества — к обществу имманентно динамичному, то есть порождающему инновации из себя самого.

Если мы берем технологии — не важно, покупаем, воруем или завоевываем, а в нашей истории было все — у общества, которое порождает эти технологии из себя самого, мы никогда его не догоним и не станем подлинно динамичными. Это в равной степени относится к исламскому миру.

Однако модернизационный процесс обладает собственной логикой. Она — в том, что общество, которое пошло по пути заимствований, вынуждено действовать шаг за шагом. Беря западные вещи, люди постепенно и незаметно для себя перерождаются: они начинают ценить удобства, в их сознании начинает умирать склонность к репрессивности, непременно присутствующая в азиатских обществах. Иными словами, они начинают проникаться культурными смыслами и ценностями, которые заключены в вещах, взятых на Западе.

А на некотором этапе этого процесса возникает исторический шанс перерождения общества, пошедшего по пути консервативной модернизации. Пример такой эволюции демонстрирует Турция, которая была Османской империей. Процесс этот в Турции не завершился, но тренд очевиден.

«З-С»: Турция достигла многого, особенно если учесть, что это — исламская страна. Правда, это было достигнуто путем жесточайших репрессий, которые осуществлял Ататюрк. Впрочем, несмотря на это, полностью перейти на западные ценности Турция не смогла, особенно в сельской своей части…

И.Я.: Надо помнить, что это — исторический процесс, и он не кончается в той временной точке, которую мы переживаем. Что же касается репрессий, то история — процесс драматический. За переход к исторической динамике приходится платить, иногда — страшно. Европа оплатила переход к исторической динамике войнами Контрреформации, инквизицией, выжигавшей каленым железом остатки культуры дохристианского язычества. Переход к динамике — это  смерть одного типа культуры и рождение на его месте нового.

«З-С»: Можно вспомнить и Японию, которая успешно развивалась после того, как восприняла основные составляющие западной культуры: частную собственность, независимый суд, партии, выборы… Она ведь восприняла их, сохранив свою самобытность, и начала успешно развиваться.

И.Я.: Японии повезло — она была оккупирована. Там был энергичный администратор генерал Макартур, которого окружали хорошие советники. Они ломали базовые структуры, которые необходимо было сломать. Зафиксируем: условием перехода был военно-политический крах и внешнее управление. Далее, надо подчеркнуть, что по своей исходной структуре японская цивилизация до этого была достаточно близка к порождению инноваций из себя самой. Были необходимы сравнительно небольшие трансформации. А например, в исламском мире ситуация гораздо сложнее. Это связано с базовыми характеристиками исламской цивилизации.

Заметим, что православный мир как целое, и российская цивилизация в частности, также сталкивается с большими проблемами на переходе в режим порождения инноваций. Дело не в интеллекте или творческом потенциале народов России: культура блокирует имманентную динамику. Она повернута назад. Идеал традиционной культуры — сохранение синкрезиса, исходного социокультурного универсума. (Синкрезис — состояние общества и культуры, для которого характерны всеобщее слияние, невыделенность элементов. Таково первобытное общество.)

«З-С»: Здесь уместно поговорить о Китае. Китай достиг значительных успехов за счет двух вещей: введения института частной собственности, реально защищенной, и полного раскрепощения в сфере экономической инициативы. Никакой политической свободы, но при этом — полная экономическая свобода у субъекта экономической деятельности, помноженная на традиционные трудолюбие и аккуратность китайцев. Достаточно ли того, что они восприняли — без других составляющих, без политических свобод, независимого суда и так далее — для успешного развития в будущем?

И.Я.: Главный стратегическое преимущество Китая — рост не экономики, а научного потенциала. Однако мое экспертное суждение таково: Китай ожидают великие потрясения.

Он — в кризисном состоянии. В Китае — гигантская деревня, не охваченная процессами фантастической динамики. Отмеченная вами ситуация — паллиативна, то есть промежуточна. Не может быть полной экономической свободы без свободы политической, культурной, духовной. Кроме того, у меня есть ощущение, что иероглифическое письмо ограничивает инновационный потенциал. Заметим, что современное общество и динамика рождаются в ареале алфавитного письма. Пока что Китай не порождает значимых инноваций. Он воспроизводит и варьирует образцы. Интересно, что значительных успехов в науке добивались китайцы, живущие в США, то есть там, где нет шор, которые создает цивилизационная система Китая.

«З-С»: Как влияла культура на историю России и как она проявляет себя в наших современных проблемах?

И.Я.: Чтобы ответить на этот вопрос, надо изложить некоторые теоретические модели, без которых не понять сути процессов. Когда говорят о том, что культурная история задает современность, это чистая правда. Но в рамках тех моделей, которые я предлагаю, надо понимать, что события столетней или трехсотлетней давности сами по себе — результат становления некоторого качества. Последние лет двадцать часто и много говорят о «ментальности». Это вещь сложная и очень важная, определяющая многое и в человеке, и в культуре. Ментальность задает базовые процедуры мыслительных процессов. Ментальность — не то, что мы думаем, а то, как мы думаем. Это способ понимания мира.

К примеру, если черносотенец становится коммунистом или коммунист — черносотенцем, то идеология меняется кардинально, а ментальность сохраняется. Разделение мира на «мы» и «они», нетерпимость, идея вечного боя — все это остается. Ментальные установки сопоставимы с программами, «вшитыми» в компьютер или базовыми оболочками типа ДОС. Они не подлежат перепрограммированию, все остальные программы пишутся на этих языках.

Надо пояснить: ментальность задает не только базовую систему понимания мира, но и формы человеческой активности. Называя вещи определенным образом, расставляя ценности и приоритеты, она задает способы понимания мира и реакции на него, то есть модели действия, и, наконец, вектор творческой активности.

Так вот ментальность возникает в момент цивилизационного синтеза.

В ней и сохраняются качественные характеристики данной цивилизации. Российская ментальность, а значит — и российская цивилизация, сложилась в период между Андреем Боголюбским (XII в.) и Иваном Грозным (конец XVI в.). У этой ментальности есть конкретный набор характеристик. (Кстати, Новгород или Псков лежали за рамками данной ментальной модели. Москва сломала их и интегрировала местное население в общероссийскую культуру.) С момента своего формирования устойчивая ментальность задает историческое развитие России.

В тот момент, когда ментальность окончательно исчерпывает возможности быть эффективной исторической стратегией, базирующаяся на ней цивилизация исчезает. В культуре все живет до тех пор, пока эффективно. Когда некоторый культурный феномен перестает быть эффективным, то есть перестает адаптировать человека к реальности, он медленно и мучительно, но умирает.

Цивилизационный смысл процессов модернизации состоит в том, что происходит частью целенаправленный, а частью стихийный процесс трансформации исходной ментальности. На этапах модернизации в сознании человека живет два ментальных пласта: традиционный и созданный в процессе модернизации, надстроенный над первым. Процесс модернизации может однажды привести к тому, что надстроенный пласт станет не компонентой, а доминантой. А тот, что прежде был доминантой, окажется компонентой, которая задает некоторое своеобразие. Я называю это цивилизационной трансформацией.

Подобные процессы переживают сейчас православные страны Восточной Европы. В нашем случае цивилизационная трансформация будет означать конец исторической России. Уйдут многие культурные установки, многое из того, что нам привычно от рождения и, может быть, даже дорого, но решительно утратило историческую эффективность.

Россия формировалась в конкретной исторической среде. Мы знаем, что греки также православные. Однако для грека, например, торговля — достойное и естественное занятие. Большинство греков так или иначе связаны с торговлей. Это отразилось в национальной психологии, в системе мировидения. Дело в том, что греки живут в самой оживленной точке Средиземноморья, каменистые почвы не дают простор земледелию, а море — идеальное пространство для транспорта любых грузов. Историческая ситуация объективно ориентировала греков на торговлю еще до новой эры. А Московия возникала в полной глуши, вдали от серьезных торговых путей. Торговым городом был Новгород. Но там торговый дух был уничтожен вместе с новгородской демократией.

Разумеется, какая-то торговля в России была, но она не была системообразующим элементом. Поэтому в нашей культуре торговля — вещь профанная, и торгующий человек — всегда под подозрением. Заметим, что в культуре, исторически ориентированной на рынок, коммунисты просто не могут удержаться у власти.

Короче говоря, объективные обстоятельства, сопутствовавшие цивилизационному синтезу, задали тип российской ментальности. А сегодня эта ментальность размывается.

Если же говорить об экономике, укажем на один важный момент: в рамках советской модели не существовало эффективного механизма тестирования инноваций и их внедрения. В планово-административной системе эта проблема в принципе не разрешима. Тут работает только конкуренция.

«З-С»: Некоторые инновации, хотя и с трудом, но пробивали себе дорогу даже в то время, благодаря энергии отдельных людей. Но наше нынешнее положение еще хуже. Сейчас практически никакие инновации не могут пробить себе дорогу.

И.Я.: Сейчас мы — в сугубо переходной ситуации. Скажем честно: в России нет рыночной экономики, независимого суда, частной собственности и всех тех составляющих, которые создают базу для нормального функционирования западной матрицы. Это первое. Второе: мы наблюдаем грустный, но объективно идущий процесс — в России, по крайней мере пока, большая часть общества утратила смысложизненные основания. Для российского обывателя образом золотого века выступает эпоха брежневского застоя. Утрачена историческая энергия. В своей массе люди не хотят упираться. Они хотят покоя.

Это очень серьезная и болезненная проблема. И ответ на вопрос: почему так, и какие возможны из этого выходы, крайне важен. По оценкам упоминавшегося нами демографа А.Г. Вишневского, демографические потери России за прошлый век составили 137 миллионов человек. ХХ век — это самое большое поражение России за всю ее историю. Наша страна положила гигантские, неисчислимые человеческие, материальные и организационные ресурсы на то, чтобы предложить человечеству новую религию, новую веру. Но человечество не приняло эту веру. А затем она обанкротилась и рухнула в самой России. Трудно припомнить пример исторического поражения такого рода. Может быть, Испания после Вестфальского мира, зафиксировавшего крах политики Контрреформации, в рамках которой Габсбурги пытались навязать Европе свое видение христианства. К примеру, Германия потерпела крах в середине ХХ века, но за короткий срок страна вышла из тупика, и сегодня это — один из лидеров Европы. Выйдет ли Россия когда-нибудь из того краха, который она потерпела за весь ХХ век, я не знаю. Сейчас мы переживаем ситуацию глубокого раскола в обществе и в высшей степени сложный и болезненный процесс выхода из исторического тупика.

В начале ельцинской эпохи был такой бодрый настрой: мы сами освободились от коммунизма и теперь вместе с Америкой пойдем вперед. Потом выяснилось, что не пойдем мы вперед с Америкой, что советская эпоха в чудовищной форме истощила базовые, фундаментальные ресурсы нации, подорвала историческую энергию. Кроме того, Россия была объединена административно-силовым способом в рамках имперской модели, а когда эпоха силового доминирования кончилась, обнаружилось, что и сама Россия проблематизируется как единое целое. О ситуации на Кавказе говорить не приходится, но есть еще и тюркские регионы, есть проблема Сибири и Дальнего Востока. Иными словами, структура и объем проблем, стоящих перед обществом, таковы, что задачи исторической динамики отходят на второй план.

Из России ежегодно уходят миллиарды долларов. Дети российской элиты учатся и оседают в Лондоне. Кто сегодня готов оставлять свои деньги в России, где народ ненавидит богатых и предпринимателей, а власть отнимает все, что хочет? В этой ситуации инноваций не бывает. Инновации рождаются в Силиконовой долине. Туда и едут те, кто способен предлагать инновации.

Обозначить российские проблемы куда проще, чем указать пути их разрешения. Однако выход из этой ситуации возможен только на путях четкого и бескомпромиссного анализа существующих проблем.

Reset password

Recover your password
A password will be e-mailed to you.
Back to
Закрыть панель